Демко подал сыну чарку водки. Сын не захотел пить, взял чарку в руки, пригубил и подал отцу. Его брала тоска. Молодая Маринка уже давно бросилась ему в глаза, и ее нежное лицо с горячими глазами все будто стояло перед ним и не давало ему покоя. Его мысли все возвращались к тем чудесным глазам, как орлиные глаза к солнцу.
Зинько встал, пошел к конюшне, вывел коня, накинул седло и проворно вскочил на него. Конь качнулся под ним, стал на дыбы, а потом сорвался с места и вихрем вылетел за ворота. Старая мать обернулась к Демко и молча махнула рукой вслед сыну: видишь, мол, старый, как сын от нетерпения орлом полетел к гетманскому двору!
Зинько и в самом деле полетел к гетманскому двору. Гетманша с Маринкой, Христиной и гостями сидела в саду. Солнце уже скатилось очень низко и пронизывало садок насквозь золотыми лучами, словно оплело весь сад золотыми блестящими прядями нитей. Гетманша Выговская сидела на лавке у самого крыльца. Около нее на стульчиках сидели Катерина и Елена, Богдановы дочери; некоторые немолодые жены казацкой старшины обсели ступени крыльца. На крыльце стоял обозный Тимош Носач, Зиньков дядя, зашедший в гости к гетману. Маринка, Христина и несколько дочерей полковников и сотников бегали по саду, играли в хрещика. Зинько вошел в сад, поздоровался с гетманшей и ее гостями и стал под грушей, опершись о ствол своим сильным плечом. Он рассматривал панн: шляхтянок и казачек. Панн собралось немало. Все они были в цветастых дорогих жупанах: и красных, и голубых, и розовых. Блестели золотые дукачи и серьги, блестели золотые позументы, мелькали всякие ленты. Поляна будто цвела пышными цветами. Панны играли и щебетали, словно ласточки. Среди них было немало красивых лицом, но ни одна не понравилась Зиньку так, как Маринка. Она увидела Зинька и покраснела, ее карие ясные глаза стали еще яснее. Она сделалась веселее и проворнее, начала шалить, быстрее стала бегать с подругами, гоняться за ними, перегонять их, все вертелась, все бегала, не могла устоять на месте.
— Чего это ты, Маринка, стала такая резвая? — спросила у нее Христина, искоса поглядывая на Зинька. — То ходила будто неживая, а теперь летаешь, словно птица.
— Я и раньше была резвая, только теперь стала еще резвее, чтобы непременно тебя поймать, — сказала Маринка, а сама все искоса поглядывала на ту грушу, под которой стоял широкоплечий Зинько в черной шапке с красным верхом, из-под которой выбивались русые кудри и блестели на солнце.
— Зачем ты, племянник, подпираешь грушу плечами? Боишься, чтобы не упала да не задавила панянок? — крикнул с крыльца Тимош Носач и насмешливо взглянул на Зинька. Он знал, что его племянник очень робок при девушках.
Зинько поднял свои ясные веки, взглянул на дядю и улыбнулся. Он догадался, что дядя поднимает его на смех.
"Вот ведь старый дядька еще вынесет языком, как на лопате, перед паннами, что я боюсь девушек, — подумал Зинько. — Ой, только бы не ляпнул языком! А у дядьки язык все-таки длинный, хоть аршином меряй. Ой, ляпнет, стыдно мне будет перед... перед Маринкой, одной только Маринкой".
Долго гуляли девушки в хрещика на широкой поляне, покрытой зеленой густой травой. Долго наблюдал за ними Зинько и приглядывался, какая из них самая красивая, и больше всех понравилась ему Маринка: и довольно высоким ростом, и тонким гибким станом, к которому будто прилип вишневый бархатный корсет, и ясными карими глазами, и тонкими, длинными, острыми на концах, как стрелки, бровями.
Девушки утомились, разрумянились от беготни и уселись длинным рядком на ступени крыльца, словно ласточки на ветку вишни. Только Христина и Маринка не сели отдыхать и стали за гетманшей неподалеку от той груши, где стоял Зинько. Зиньку захотелось заговорить с Маринкой. Сама Христина задела его, начала с ним разговор, но Маринка молчала. У самого Зинька язык будто прилип.
"И отчего это на меня нашла такая робость? Почему я будто боюсь этой молодой девушки? — думал Зинько, поглядывая на Маринку. — Был я в битвах, не пугался диких татар, не раз смело бросался с саблей на страшного дикого татарина, и смерть мне была не страшна... а теперь почему-то не смею слова сказать этой молодой шляхтянке. Что это со мной случилось? Наверное, оттого, что степенная гетманша сидит близко и поглядывает на меня".
Тем временем подошли еще новые гости. Пришел Сомко, а с ним еще несколько молодых казаков, сыновей старых сотников. Девушки встали и рассыпались по поляне. Молодые казаки разговаривали с ними, шутили, а Зинько все стоял под грушей, словно прилип к ней плечами, и не решался подойти к Маринке. Вот она прошла мимо него совсем близко рядом с Христиной, чуть не коснулась его жупана рукавом белой рубахи. Он хотел сказать ей слово, а слово будто остановилось у него на кончике языка.
— Давайте, девчата, играть в жмурки! — крикнула проворная Христина.
— Давайте! Мы уже отдохнули, — сказала Маринка. Начали выбирать жмурку. Все положили пальцы на стол перед гетманшей. Христина приговаривала, тыкая по каждому пальцу и произнося:
— Катилась торба с высокого горба, а в той торбе калач-паляница: кто поймает, тому придется жмуриться.
Христинин палец остановился на Маринкином пальце. Маринке завязали глаза, повели к груше, под которой стоял Зинько, поставили ее и велели, чтобы она держалась рукой за грушу. Зинько отступил от груши на шаг. Все панны шелохнулись, как птицы, во все стороны и попрятались в саду по кустам. Христина спряталась под стол, за которым сидела гетманша с Катериной.
"И отчего это мне эта жмурка с завязанными глазами словно страшной стала? Такая красивая и такая страшная? Не решусь заговорить с ней, да и все, — думал Зинько, оглядывая высокенькую фигурку Маринки. — Но теперь она с завязанными глазами уже не такая страшная... А дай-ка заговорю с ней..."
И в самом деле, пышные глаза девушки, завязанные платком, не тревожили молодого казака. Он стал смелее.
— Ой, долго тебе, панянка, придется искать панн! — заговорил-таки Зинько с Маринкой.
Маринка узнала его голос и покраснела.
— Почему же долго? Может, панны попрятались в светлицах? — отвечала Маринка. — Им нельзя прятаться нигде, только в саду.
— Да они-то в саду, но очень далеко разбежались, — сказал Зинько.
— А я их все-таки найду, разве что они нырнут под землю, тогда не найду, — сказала Маринка.
Стало тихо, даже старые гости замолчали: это был знак, что уже все спрятались. Маринка развязала платочек и сняла его с глаз. Ни одной панны не видно было в саду.
— Никого не видно, будто татары похватали панн, — несмело промолвил Зинько Маринке.
Маринка улыбнулась, и из-под ее розовых уст блеснули два ряда белых, густых и ровных, будто подрезанных, зубов. Красная неширокая лента венком обвивала ее голову и толстые черные косы на голове. Эта красная лента необыкновенно шла ей к лицу, придавала красоты темным карим большим глазам.
"Красива, как калина в зеленых листьях", — подумал Зинько, чувствуя, что его сердце встревожилось и забилось в груди. Маринка все стояла возле него; ей не хотелось бежать в сад и искать девушек в густых кустах. Она топталась на одном месте, не отходила от Зинька, словно ждала от него разговора.
"Почему это у меня пропала охота искать панн? Все бы стояла да смотрела на этого Зинька. Какие у него тихие ясные глаза! Какие у него мягкие русые кудри! Как мне хочется погладить эти кудри, мягкие и блестящие, словно шелк!" — думала Маринка и все стояла рядом с Зиньком.
— Показать тебе, панна, на некоторые кусты... где сидят птички? — спросил у нее Зинько.
Гетманша погрозила ему пальцем и нахмурила брови: молчи, мол, не твое дело!
Маринка побежала в чащу и начала искать своих подруг. Довольно долго она бродила в гуще и никого не нашла. Она вернулась к крыльцу, вскочила по ступеням на крыльцо и заглянула за густой лист винограда, который гнездом висел на столбах крыльца, заглянула за спину обозного Тимоша Носача.
— Вон там, панна, у меня за спиной, наверное, найдешь кого-нибудь. А тут у меня в кармане еще одна панна спряталась, — шутил Носач, хлопнув себя сбоку по жупану.
Зиньку стало жаль Маринку. Он подмигнул ей раз, а потом второй раз — под стол. Маринка заглянула под стол и расхохоталась. Под столом послышался Христинин смех, звонкий, как серебряный колокольчик, который звенел где-то будто за тонкой стеной. Гетманша и Катерина Выговская тоже засмеялись. Засмеялись все гости. А Маринка тянула из-под стола за руку проворную Христину. В это время из кустов посыпались девушки в цветастых нарядах, словно райские птицы вылетали из-под зеленых ветвей. Поднялся хохот на весь сад. Христина разрумянилась. Щеки у Маринки аж горели.
— Это тебе кто-то сказал, где я спряталась! Ты бы сама сроду-веку не догадалась, где я сижу. Я знаю, кто тебе сказал! — говорила и хохотала Христина и моргнула одним глазом Зиньку.
Маринка опустила ресницы на щеки, уставила глаза в траву и смутилась. В ту минуту она была так хороша, что Зинько не мог отвести глаз от ее длинных черных ресниц, которые кружками ложились на ее нежные матово-белые щеки, зарумяненные розовым прозрачным отливом. Зинько едва удержал в груди тяжелый вздох.
"Загорелось мое сердце от твоих глаз, от твоей красоты, да не знаю, что из того выйдет для меня: счастье или одна мука", — подумал Зинько.
Он вспомнил, что Маринка — шляхтянка, не казачка; вспомнил, что его отец не любил шляхты, хоть бы и своей, украинской, не то что польской; вспомнил, что и мать его была неласкова к шляхте, и он уже словно предчувствовал те упреки, какие должны были сказать ему отец и мать.
"Ой, милая девушка! Зачем ты погубила мое сердце карими глазами, черными бровями?" — подумал Зинько и тяжело вздохнул.
И почтенный отец неожиданно будто стал перед ним во весь свой высокий казацкий рост и обжег его страшными неласковыми глазами.
На дворе вечерело. Звезды несмело выступали на ясном синем небе, словно боялись пышного отблеска солнца, который отражался своим замирающим красным светом на красных облаках, на оранжевом горячем небе где-то далеко за лесом. На сад опустилась теплая мгла. Гетманша встала и пригласила гостей, панн и казаков в покои. Зинько пошел вслед за паннами в светлицу. Гетман не выходил к гостям. Обозный Тимош Носач, Зиньков дядя с материнской стороны, пошел в покои гетмана.