Немирич был строен станом, высок ростом, хорош лицом, проворен, даже немного тороплив.
Данило Виговский, Павел Тетеря и Ковалевский приветствовали Немирича очень радушно. Иван Виговский пригласил гостя в дом. Немирич взбежал по ступенькам на крыльцо, поцеловался со старым Остапом и на лету бросил шутку:
— Ге! reverendissime pater*! (* Ясновельможный отче! (Латин.).) Сидите тут на крыльце да хлеб даром тратите. А ну-ка с нами в стан к Ракоцию! К сабле да к копью! — крикнул Немирич старому Виговскому.
— Эге-ге! Мое уже миновало. Нам только и осталось, что на крыльце греться против солнышка, — сказал седой дед и засмеялся сухими, тонкими, словно увядшими устами.
— Просим в дом! в светлицу! — приглашал генеральный писарь Немирича.
— Спасибо! Зачем идти в светлицу, когда и тут хорошо... Сядем здесь да побеседуем, потому что я вот спешно прибежал в Чигирин, летел день и ночь, — сказал Немирич и не сел, а словно рухнул, как подкошенный, на стул.
— Что же там такое случилось? Откуда ясновельможный староста прибежал к нам, так что и вороны твои покрылись пеной, как я теперь вижу? — спросил Иван Виговский у Немирича.
— Прямо из венгерского стана беспутного Ракоция из-под Люблина, — сказал Немирич.
— Что же ваша милость там делала? — спросил старый Остап.
— Как это что? Я ведь пристал к Ракоцию с паном Грондским и с польскими панами-диссидентами, социнианами. Нас много перешло к Ракоцию, и вот мы бились с королевским войском. Хорошо проучили мы короля Яна-Казимира! Много панов присягнуло на верность Ракоцию, много местечек и городов мы сдали добровольно трансильванскому князю, чтобы проучить короля Яся. Пусть знает Ясь, как опасно задевать шляхту. Хотел он подрезать наши права и стать неограниченным монархом, чтобы править панами, как слугами. А мы его самого выгнали из Варшавы. Ракоций уже в Варшаве с войском.
— Неужели! — крикнули все в один голос.
— Уже! Но пробыл он в Варшаве довольно долго, да вот его уже вытеснили из Варшавы, потому что Богдановы союзники, эти Ракоциевы овчари да свинопасы, доброго слова не стоят.
— Знаю, знаю! Они учились воевать, видно, на запечке или на печи, эти овчари, волохи да венгры, а не на поле битвы, — отозвался Иван Виговский.
— Уже как бы там ни было, а Ян-Казимир будет помнить до новых веников, как опасно задевать шляхту. Шляхта еще раньше отдавала польские города шведам и присягала на подданство Карлу Густаву, чтобы показать Яну-Казимиру, что шляхта в Польше сильнее короля и сделает, что захочет. Тогда Ян-Казимир должен был бежать в Силезию. А теперь и мы с Ракоцием дали ему памятного, крепко укротили его, пусть не спешит урезать наши права. Король хотел укротить шляхту, но шляхта не далась в дураки и укротила короля.
— Так ваша милость вместе со шведами билась с королем? — спросил Данило Виговский.
— Еще бы не бился! Как же было не биться, когда Ян-Казимир задумал урезать наши привилегии и стать монархом над шляхтой. Я было перешел к шведам, а потом вот ходил вместе с войском Ракоция на Варшаву. Никак не могу усидеть дома, когда какая-нибудь дрянь заденет шляхту, — сказал Немирич, — но теперь, когда мы короля уже хорошо проучили, я оставил Ракоция и вот прибежал прямо из Ракоциева стана к гетману. Сейчас же поеду к гетману...
Немирич живо поднялся, словно подскочил, и уже было насторожился бежать по ступенькам.
— Гетман теперь никого к себе не пускает, он давно болеет. Тут только что были послы от шведского короля и от Ракоция. Гетман отправил послов и лег на постель, потому что очень утомился. Кажется, он уже на ладан дышит. Да что же вам, вельможный пан, так срочно нужно непременно увидеться с гетманом? — сказал Иван Виговский.
— Хочу сообщить ему чистую правду о его союзнике Ракоции и его войске. Ракоций не стоит доброго слова, не стоит того, чтобы держать с ним союз. А уж его войско, те венгры да волохи, да всякие греки, да всякие заволоки, то не честные рыцари, а настоящие разбойники. Не стоят они того, чтобы мы держали с ними союз. Лучше идти в упряжке с чертями, чем с ними. Сейчас же поеду к гетману!
Немирич, нервный по натуре, живой, неусидчивый и горячий, уже бросился с крыльца, чтобы вскочить в рыдван. Иван Виговский удержал его за руку.
— Милостивый пан! Гетман слаб; вас сегодня не пустят к гетману. Садитесь да отдохните с дороги, потому что вы встревожены и утомлены. Побеседуйте с нами и расскажите нам подробно, что там натворили те союзнички с чертями. Будьте ласковы, ваша милость, садитесь да успокойтесь! — упрашивал Иван Виговский.
Немирич сел на стул. Спокойный, тихий нрав Виговского, его тихий и приветливый голос словно свежим ветерком подули на горячий, беспокойный нрав Немирича. Немирич сел и начал рассказывать, но все поворачивался во все стороны, словно его силой посадили на стул, словно кто-то держал его силой на одном месте и не давал ему вскочить и улететь в гетманский двор. Нервный и подвижный Немирич своим беспокойным нравом был похож на запорожца, только не из запорожского, а из шляхетского коша. Он готов был бросаться во всякие битвы, переходить из шведского стана в Ракоциев или и в другой, лишь бы защитить привилегии шляхты.
— Ракоциево войско — это какая-то сволочь, а не рыцарское войско, это ватага диких волошских овчарей да венгерских свинопасов и пастухов. А к ним попристали наши надднепрянские левенцы, что кормятся войной, да какие-то бродяги, да проходимцы-греки, да всякая наволочь. Войдут ли в польское село или местечко, сейчас же грабят, жгут, разоряют, режут скот, овец, кур, уток, свиней, разводят костры на дворах, палят, потрошат поросят, едят, пьют, а потом поссорятся, поругаются из-за добычи и давай сами биться да резаться! У них все гульба да резня. Ничего путного для нас они не сделают. Это Батыева дикая татарская орда, а не войско. Польская шляхта, социниане бросили Ракоция. Бросил его и я. Мне стыдно быть в союзе с этой дикой ордой. Шведы... О! Это другое дело! Шведы — это благородные рыцари: с ними стоит держать союз. А Ракоциевы трансильванцы... тьфу! Нет! Сейчас поеду к гетману и все подробно доложу. Пусть разорвет союз с Ракоцием!
И Немирич снова поднялся, чтобы бежать к гетману. Его большие карие глаза блестели. Благородный высокий лоб лоснился от пота в отблесках вечернего солнца. Ненависть к дикой Ракоциевой орде сверкала в глазах, проступала на нервном лице. Его брало такое нетерпение, что он не мог усидеть на месте.
— Вельможный дорогой друг! Спокойствие в этих делах прежде всего и дороже всего. Садитесь да выпьем по кубку доброго меду и побеседуем. А завтра, если доживем и будем живы, тогда и пойдем к гетману. Может, он окрепнет до завтра. Снимайте, carissime amice*, (* Дорогой друг (латин.), — Сост.) кунтуш да кольчугу и будете у нас дорогим гостем! — сказал Иван Виговский и тихонько белой, но жилистой рукой сдвинул с его плеч кунтуш, а затем стал отцеплять саблю и вытаскивать из-за пояса пистоль и кинжал.
— Любезный пан! ой, не снимай с меня кунтуша, потому что я все равно сейчас думаю поговорить с гетманом! — сказал Немирич и снова набросил кунтуш на плечи.
— Не доберетесь сегодня до гетмана, потому что он нездоров, об этом и говорить нечего... Эй, человек! выпрягай коней да отведи в стойло! — крикнул Иван Виговский погонщику. Немирич немного успокоился. Иван Виговский трижды хлопнул в ладони. Старый Ярема принес большой жбан меду. Данило налил мед в серебряные кубки. Немирич схватил кубок обеими руками и утопил горячие жадные уста в холодный напиток, утолил жажду и сам стал спокойнее. Выпив кружку холодного меду, он глубоко вздохнул, словно с самого дна нервной груди, и глаза его сразу стали спокойнее: их горячий блеск немного потух. Он снял кунтуш, отцепил саблю, потом снял тонкую кольчугу, сел и успокоился.
— Зачем это ваша милость ехала в кольчуге, когда в нашем краю, слава Богу, нигде нет битвы? — спросил Тетеря.
— А потому, что по всему Подолью бродят ватаги надднестрянских левенцев да диких волошских заволок. Ракоциева армия потянула за собой длинный хвост разбойников да всяких бродяг, словно Батыева дикая орда. Ой, пойду я хоть в осаду к гетману и предостерегу его от тех разбойников. Может, к гетману все же как-нибудь доберусь.
И Немирич снова вскочил с места. Его охватило такое нетерпение, что он и пары себе не находил, заметался, заторопился, отыскивая свое оружие.
— Милостивый друг! Пусть уже остается на завтра это дело. Ваша милость всегда или на войне, или возле книги да возле науки, а все не может усидеть без дела, — сказал Иван Виговский.
— Это правда. Марс и мудрая Минерва — вот любимые боги вашей милости. От сабли к книге, от книги к сабле, в этом вся ваша жизнь, — отозвался Тетеря.
— Нет, вот пришлось мне теперь от сабли да к сабле, от меча да к копью, от шведов да к Ракоцию. Намахался я саблей на Яна-Казимира вместе с польскими панами. Но уж будет ему наука, как задевать наши шляхетские привилегии, нашу шляхетскую вольность! — сказал Немирич.
— А тут, вельможный пан Немирич, гетман имел много хлопот с московскими боярами, пожалуй, больше, чем польские паны со своим королем, — проговорила Катерина и не утерпела: рассказала Немиричу все происшествия с московскими боярами и так живо обрисовала их со всех сторон, и спереди, и сзади, что Немирич заслушался.
— Ваш батюшка, — сказал Немирич, — а наш гетман очень ошибся, что отдал Украину в подданство Москве. Я пристал к гетману, оставил свою социнианскую веру, снова принял благочестие и вернулся к нашей древней церкви, потому что люблю родной край и готов служить ему на добро, пока и моей жизни хватит. Но теперь я убедился, что и сам гетман слаб именно потому, что Москва поднесла ему отраву своим пренебрежением к нашим правам. Бояре не пустили наших послов даже в шатер, где ставили условие с Польшей на погибель Украине. Я уже об этом слышал. Москва груба, да к тому же темна; она будет ломать и сломит наши привилегии, наши договоры с нею, потому что и сама их давно утратила. Московские гордые бояре давно стали холопами и бьют челом перед царем. А в Польше золотая воля для шляхты. Не следовало бы гетману отступаться от Польши.
— Меня тут Бутурлин унижал, как последнего своего холопа, назвал меня при всех ничтожным, негодным человеком, — отозвался Иван Виговский.
— Так это он так назвал в лицо нашего генерального писаря, великого канцлера Украины! — крикнул Немирич и вскочил, словно вскипел.