Так назвал вашу милость какой-то ничтожный окольничий? Вот такая честь от Москвы со временем будет всем нам! Я знаю бояр хорошо. Это переодетые в дорогие одежды неграмотные темные мужики, только чванливые и гордые, как сатана. Они способны загнуть нам и про отца-матерь, а то еще и по-срамному, и не только нам, но и самому гетману.
Уже на дворе смеркалось. Гости пили мед и беседовали. Катерина, Елена и другие женщины повставали, простились и пошли домой. Тихие, деликатные сумерки стлались по холмам, по зеленым левадам, по лугам, словно на ясные зеленые и красноватые краски чья-то невидимая великанская рука набросила легкие прозрачные покрывала. Над широкими бескрайними лугами, над Днепром, кругом всего горизонта, небо будто подпоясалось фиолетовым поясом — широкой горячей фиолетовой полосой. А среди той полосы выкатился на небо большой, как крышка от кадки, желтый, палевый месяц и тихо поплыл по фиолетовой полосе, словно круг, выкованный из матового золота, без света, без лучей, без блеска.
Хозяин снова велел принести на крыльцо меду и венгерского вина. Гости опять разговорились, и беседа их тянулась долго, пока не заблестел свет месяца на крыльце, на матово-белом лице красавца Ивана Виговского, на его высоком лбу, на красном кунтуше, на широком белом воротнике и длинных волосах Немирича, который и теперь не оставил кальвинского обычая одеваться в темную одежду. Тихий свет месяца залил и сухощавого Остапа Виговского с его седой бородой, и широкие плечи, плоское лицо и умные глаза Тетери. Свет блестел, лился на стол, сверкал на серебряных жбанах и кружках и освещал самые просвещенные лбы тогдашней Украины, самых просвещенных ее сынов, которые уже были вполне европейцами, стояли наравне с лучшими европейцами, желали добра Украине и заботились о ее благополучии, о ее просвещении, насколько им хватало возможности и сил.
Юрий Немирич совсем успокоился, отдохнул после тяжелой дальней дороги, разговорился, разболтался и начал рассказывать о своем давнем путешествии в чужеземные края: в Голландию, в Германию, на берега пышного Рейна. Старый дед Остап слушал, словно дитя слушает сказку.
— Каких только чудес я там не видел! Какие там роскошные края на высоких берегах Рейна! Какое богатство, какая морская торговля в Амстердаме, в Гамбурге! Корабли за кораблями влетают с моря в порты, словно степные орлы, и везут сокровища с далекого востока, из богатой Индии. Какие там богатства, какие сокровища! У нас на Черном море рыщут только разбойничьи турецкие галеры да запорожские чайки. А там тех кораблей — словно хат в Чигирине. А берега Рейна! Словно рай цветет в садах и виноградниках. А над Рейном на скалах висят древние рыцарские замки с острыми башнями. Но и в тех замках уже исчезла рыцарская воля. Монархи уже укротили древних рыцарей, укротили тамошнюю шляхту. Только в Польше еще стоит шляхта при своей воле, как нигде в свете. А ведь от шляхты и идет просвещение и наука.
— Стоит только в Польше, это правда, — отозвался Иван Виговский.
— Гетман дурно сделал, что отдал Украину Москве: при Москве нигде ничья воля не устоит. Она все сломает, и сокрушит, и загасит тот свет науки, что и у нас засветился. Умрет старый гетман, тогда нам нужно снова повернуть к Польше. Только в Польше мы, и паны, и казаки, сможем удержать свои права и привилегии, — сказал Немирич.
— Я и сам вижу, что ни воли, ни науки Москва не принесет на Украину, а принесет только грубых, корыстных и ругливых бояр, — отозвался Иван Виговский.
— Тогда нам надо бы основать на Украине высшие европейские школы для светской науки, университеты, хоть бы в Киеве и в Виннице или где-нибудь еще, — тихо проговорил Немирич.
— Ой, надо бы, надо бы! Нечего и говорить. Может, когда-нибудь и основаем, — сказал Иван Виговский и задумался. У него мелькнула мысль, как бы это взять в свои руки гетманскую булаву, чтобы осуществить эти золотые мечты Немирича и свои собственные на благо, на просвещение родной Украины.
— Только жаль, что гетман уничтожил унию... Зачем было трогать унию? — отозвался из угла старый Остап Виговский.
— Нет, батюшка! Уния нам не нужна, — сказал Иван Виговский. — От нее у нас только ссора и соперничество и между нами самими, и у нас с поляками. Лучше всего, когда дома одно стадо и один пастырь. С ляхом дружи, а камень за пазухой держи! Ляхи не должны соваться в наши дела, хоть бы мы и [были] под Польшей.
Уже месяц высоко поднялся вверх, а гости все еще долго сидели и говорили о неведомом будущем Украины, о ее просвещении и вольных правах. Но у всех только и разговору было о правах шляхты, которая в Европе уже теряла свои слишком уж широкие феодальные привилегии, как вредные для широкого развития народа и горожан.
— Если когда будем под Польшей, то казакам нужно сравнять свои права с большими привилегиями польской шляхты и стать шляхтичами на Украине; вот тогда нами никто не посмеет распоряжаться по своему усмотрению: ни король, ни сейм в Варшаве, ни царь, ни бояре, — сказал Немирич, вставая из-за стола.
Иван Виговский задумался, склонив голову, и молчал. У него мелькали мысли об устройстве на Украине, которое следовало бы ввести, которое казалось Немиричу и ему самому наилучшим.
"Немирич говорит правду: лучше всего было бы, чтобы казаки имели на Украине права и привилегии, какие имеет польская шляхта в Польше", — мелькнула мысль у Виговского.
Думали ли, гадали ли эти самые просвещенные люди своего времени на Украине, что великие шляхетские привилегии тяжким грузом лягут на народ, и что они сами потонут со своими потомками в польском шляхетском море, а их потомки, ополяченные до пят, станут врагами Украины и народа...
Еще долго говорил Немирич и рассказывал о роскошных чужеземных краях. Гости поужинали на крыльце и простились с хозяином. Хозяин уложил Немирича спать в своей комнате, а сам постелился на крыльце на лавке и лег отдыхать. Но сон не брал его. Месяц высоко поднялся на небо, и на крыльцо легла тень. Виговский вспомнил Олесю, вспомнил Киев в лунном сиянии... А в его мыслях возникали какие-то дивные большие чужеземные города где-то над Рейном, где-то над морем в Голландии. Он словно видел корабли в портах с богатым грузом всякого дорогого товара, словно видел какие-то соборы пышные, высокие, видел школы. И все это он переносил в своей мысли на Украину: богатые корабли представлялись ему уже на Черном море, а школы — в Киеве, на Украине... И ему захотелось взять в руки булаву, чтобы только завести все это и на Украине.
V
Гетман Богдан уже был стар и часто недужил. Виговский знал, что ему осталось недолго жить, и предчувствовал, что он сам скоро будет избран на гетмана. Сам Богдан, уже совсем слабый, призвал к себе старшину и просил выбрать гетманом не своего молоденького сына Юрия, а опытного во всех казацких делах Ивана Виговского или полковника Лисницкого. Приезжая в Киев к Олесе, Виговский рассказывал Олесе о воле гетмана, о своих надеждах. Честолюбивой Олесе эта мысль понравилась.
— Вот если бы мне довелось въехать в Чигирин гетманшей! Вот бы я тогда подняла голову вверх и показала бы себя своей гордой и неласковой ко мне родне! — говорила Олеся Виговскому. — Тогда и она склонила бы головы передо мной. Ой, как бы я была рада! Я въехала бы в Чигирин пышно, как польские королевы въезжают в Варшаву, потому что разве я тогда не была бы королевой на Украине или почти что не королевой? — говорила Олеся, распуская свои смелые мечты, которые будоражили ее честолюбивую натуру, унаследованную от гордого и честолюбивого своего отца Богдана и матери, из рода князей Соломирецких.
— А знаешь, сердце мое, что твои мечты могут сбыться даже скорее, чем ты думаешь? — говорил Виговский. — Гетман совсем болен, и слабость у него смертельная. А после него только меня и выберут гетманом, по крайней мере пока гетманов сын Юрий окончит науки в Киевской академии. Душа моя чувствует, что так и будет.
— Вот бы я была рада! Ой, как бы я тогда была счастлива! Хоть бы на несколько лет мне того блеска, той славы, того высокого положения! — мечтала Олеся, сидя рядом с Виговским на софе. — И знаешь что, мой любимый Иван? Я готова остаться в Киеве, пока не умрет старый гетман, хоть я и люблю тебя, и без тебя на меня находит тоска. Когда тебя выберут гетманом, тогда я въеду в Чигирин, словно королева.
— По мне так и оставайся в Киеве, хоть мне и тяжело жить без тебя. Но я уже не молод: сердце мое любит тебя тихо, как тихо греет осеннее солнце, — говорил Виговский.
— Только приезжай ко мне из Чигирина почаще!
— Ой, тяжело мне жить без тебя в Чигирине соломенным вдовцом, — сказал Виговский, вздохнув, — но ради тебя я готов на все согласиться.
И случилось в самом деле так, как говорил Виговский.
27 июля 1657 года умер гетман Богдан. Еще перед смертью Богдана казацкие полковники, уважая старого Богдана, избрали гетманом его сына Юрия, не глядя на то, что сам Богдан советовал им выбрать гетманом либо Лисницкого, либо Виговского. Но как только умер Богдан, казаки опомнились и начали роптать, что над ними поставили гетмана, которому было всего шестнадцать лет, и перестали повиноваться Юрию. Юрий спросил совета у Виговского, что ему делать.
— Объявить сборы на раду, отрекись от гетманства, положи булаву, а я и вся генеральная старшина так же откажемся от своих должностей. Пусть казаки выбирают себе гетмана и старшину, кого захотят. Может, когда ты откажешься от гетманства, казаков это поразит, и они станут благосклоннее к тебе, — так советовал Юрию Виговский, но у него была мысль: самому взять булаву.
О раде объявили. Виговский созвал на раду полковников, сотников и по два казака из каждой сотни. Таков был древний казацкий обычай. Для рады Виговский и его сторонники назначили гетманский двор, чтобы в нем поместилось немного казаков. Тем временем Виговский подлаживался к казакам, велел выкатить из погребов несколько бочек водки, поил простых казаков водкой, устраивал для них богатые обеды, сам угощал казаков, сам пил и прикидывался пьяным, чтобы подойти под казацкие нравы, потому что Виговский не любил пить и никогда не бывал пьян.
В воскресенье 24 августа довбыши ударили на раду. Казаки двинулись во двор. Как только двор наполнился казаками, ворота зачем-то заперли. Много казаков и множество парней остались за воротами.
Из дому вышел Юрий с булавой в руках. За ним несли бунчук, осеняя его голову.
— Панове рада! Низко благодарю вас за гетманский чин, который вы мне дали, помня моего отца, но я еще молод и неопытен, и не мне поднять и вынести на себе тяжесть гетманского чина.