Подумаем, как это дело устроить, и подадим вам весть при вашем отъезде через генерального писаря.
Послы простились с гетманом. Перед отъездом из Чигирина они все же успели выведать через подьячих гетманской канцелярии, зачем приезжали чужеземные послы и что гетман постановил в союзе со шведами и Ракоцием воевать с Польшей и разделить ее между собой на три части.
Московские послы выехали из Чигирина уже после позднего обеда. Иван Виговский, проводив послов за город, вернулся домой и отдыхал, сидя на крыльце, словно отбыв тяжелую барщину. Он снял с себя тяжелый бархатный кунтуш, переоделся в легкий летний жупан, сел на скамье в просторном крыльце и беседовал со старым отцом Евстафием. Небольшая квартира Виговского стояла на пригорке под высокой Замковой горой среди роскошного старого садка, а город спускался вниз и расстилался по низине. Низина, просторные луга и сенокосы зеленели, будто застланные зеленым сукном. Весь Чигирин был виден как на ладони. Виговский отдыхал, словно после тяжкой работы, окидывая глазами широкий простор, где белели кучками дома, блестели кресты церквей и позолоченные маковки на куполах.
Не успел Виговский отдохнуть, как прибежала Катерина Виговская, старшая гетманова дочь, и бегом взлетела по ступенькам на крыльцо. Проворная по нраву и очень любопытная, она едва дождалась, пока генеральный писарь вернется домой, и, увидев в окно, что он проехал по улице верхом, тотчас побежала к нему, чтобы расспросить о проводах бояр и о последнем разговоре с ними.
Не успела Катерина и на скамье сесть, как в калитку влетела Елена Нечаева, младшая Богданова дочь, и бегом побежала к крыльцу. И ее разбирало нетерпение поговорить и расспросить о московских боярах. Вскоре калитка снова заскрипела, и во дворе появился Данило Виговский, стройный, прямой, как стрела, легкий на ходу, и быстро направился к крыльцу. Следом за ним подошел полковник Тетеря, а за ним генеральный есаул Ковалевский, степенный, тяжелый на походку, плечистый и статный. Прибежало еще несколько женщин старшины. На крыльце стало тесно. Елена Нечаева и еще две казачки уступили места на скамьях и сели на ступенях, чтобы дать место мужчинам.
Всем хотелось поговорить о московских гостях, которые в это время никому не пришлись по душе, а многим были неприятны, а кое-кому и противны. Даже слуга Виговского, старый казак, и тот приметил, о чем теперь будет разговор на крыльце, и так хотел послушать эту беседу, что стал возле крыльца и навострил уши. Виговский заметил его и сказал:
— А ступай-ка, Ярема, в погреб да нацеди меду в жбаны и жди, пока я не велю подавать!
"Надо быть осторожным, — подумал Виговский. — Москва еще стоит над нами с келепом, а эти бояре подкупят у нас и слуг и выведают, что им нужно".
— Ну и славные же гостеньки были у нас в Чигирине! — начала разговор Катерина. — И родилась, и крестилась, а таких пней еще не видела в гостях у моего отца.
— Чтоб их лихой час взял! Утомили они и гетмана, утомили они и меня... нянчился я с ними, как с болячками, — проговорил Иван Виговский.
— Это такие болячки, что лучше бы их вырезать да совсем выбросить, чтобы не загноили всего нашего тела, — отозвался прямодушный Данило Виговский.
Тетеря молчал и только хитро усмехался всем своим широким плоским лицом и небольшими карими блестящими глазками: ему было безразлично до бояр, пока они не вредили ему лично.
— Нагремели, настучали эти московские черные тучи да и потянулись на север, и хоть бы не возвращались! — сказал старый Остап Виговский.
— Лезут в палаты гетмановы, как гуси в ток: пускай их, хоть умри, потому что они приехали из Москвы! Вот хорошо! Чуть не загнали в гроб моего батюшку, — сказала Елена Нечаева.
— Когда бы еще лезли, как гуси, а то прут напролом, как поросята в картошку, аж визжат! Ой, давай, мол, гетман, свою картошку, потому что она для наших рыл посажена в твоем огороде! — добавила Катерина и сама же расхохоталась.
— Ну и приобрел же гетман себе приятелей в Москве! Цур им, таким союзникам! — добавил Данило Виговский.
— И цур им, и пек им! Что правда, то правда, — отозвался старый Остап Виговский. — Польские паны лучше их.
— По крайней мере деликатнее. А эти бояре и горды, как сатана, и глупы, как ступа, и чванливы, да еще к тому нахальны, нахальны без меры, без конца. Два года прошло, как Украина добровольно присягнула московскому царю, а эти московские олухи уже распоряжаются и хозяйничают на Украине, будто они завоевали наш край, будто трижды побили нас в трех битвах, — сказал Иван Виговский.
— Для них, москалей, для них, стрельцов, строй палаты, пускай их во все города, куда им будет угодно! — сказал Ковалевский.
— Эге ж! Пускай, чтобы загребли нас в свои лапы в наших же городах, недалеко ходивши, чтобы накрыть нас решетом в самом гнезде, — сказал Иван Виговский.
— А какие они чудные, эти бояре! — отозвалась Катерина. — Не скажи мне — московские попы в рясах да с посохами... Как вошла я в светлицу, то чуть не ошиблась: думала просить благословения и чуть не чмокнула их в руку. Хорошо еще, что вовремя спохватилась. Вот бы вышла потеха!
— Где, к дьяволу, они похожи на попов? Они похожи на татарских мурз или на Батыевых баскаков, — брякнул Данило Виговский. — Это настоящая московская татарва, только вера у них христианская. Наш гетман будет иметь много хлопот с этими боярами, пока жив будет.
— Не имела баба хлопот, так купила себе порося. Вот и гетман купил себе беду, да еще и за свои деньги, — пошутил Ковалевский.
— Да какие же они ругливые! как грубо говорили с гетманом! "Тебе, гетман, негоже! тебе, гетман, непристойно! Ты, гетман, и Бога не боишься, и людей не стыдишься!" Бранятся да бранятся! Выругались да и уехали, хоть бы не возвращались, — шутила Катерина.
— И в самом деле: "уехал мой миленький, хоть бы не вернулся", как поют в песне, — добавил Данило Виговский.
— Да какие же они несуразные! Еле поворачиваются да сопят, да храпят, словно сквозь сон в постели. Да все чего-то зевают... А пот по гладким щекам так и течет, будто капель со стрехи. Я уж хотела встать из-за стола да повытирать им гладкие морды, потому что у них со лбов прямо в миски капало, словно с крыши; ей-богу, хотела уже вытирать им усы и бороды, что они замочили в борще, потому что я брезглива: мне противно было есть. Видала я и польских послов, и шведских, и венгерских, и волошских, а таких мерзких сроду не видела.
— Хорошо, что гетман распробовал, каковы на вкус московские бояре и чего нам ждать от них. Может, теперь отвернется от Москвы и отдаст Украину под руку турецкого султана. Кажется, под турком нам будет вольнее, — сказал прямодушный Данило Виговский.
— Не говори так, брат! Гетман говорил с великой досады, а как обдумается да поразмыслит, то, может, скажет иное, — отозвался осторожный Иван Виговский. — Может, и в Москве бояре запоют по-другому, когда узнают и убедятся, что польские паны их дурят, потому что панам теперь очень и очень туго приходится.
Иван Виговский был очень осторожен. Хоть он и не любил бояр, но хорошо понимал, что Москва теперь набирается силы, побив Польшу, и с нею нужно обходиться очень осторожно, чтобы ненароком не накликать от нее хлопот и беды из-за боярской темноты и глупости.
— И хорошо, пан Иван, твоя Олеся сделала, что не перебралась теперь из Киева к тебе. Если бы она теперь пообедала с боярами, то со страху убежала бы из Чигирина в Киев, — сказала Катерина.
— Да и я бы не выдержала и драпанула бы следом за нею. Если бы пришлось терпеть боярские причуды да брань, то каждый сбежал бы от них хоть к турку, — отозвалась Елена Нечаева.
— От них и полы режь да беги хоть к ляху, хоть к турку, хоть на край света. Ну и краса же эти московские бояре! — говорил старый Остап Виговский.
— Нелегко теперь и бежать от них, когда впряглись в московское ярмо, — сказал Иван Виговский. — Теперь они только и будут кричать на нас: "Эй, становись, круторогий! цабе, моругий!" Погонять будут нас, как захотят и куда захотят. А наши — они пойдут под их приказом туда, куда боярам нужно.
Виговский искоса поглядывал на Тетерю. Тетеря только хитро усмехался черными глазами, а потом сказал:
— Кому тяжело будет это ярмо, тот крутанет рогами да и сбросит его; а кто свыкнется с ярмом, тот и будет носить его, хоть и натрет им себе шею.
"Надвое говорит Тетеря, так что и в ступе не поймаешь", — подумал Иван Виговский.
— Что до меня, то я, будь я волом, так крутанула бы рогами, что и ярмо, и занозы, и притыку разбила бы, да еще и в боярские пампушки боднула бы рогами. Ой грубые же, да еще и сопатые те бояре! — говорила Катерина. — Вот будет о чем рассказать Олесе, как только она приедет в Чигирин!
Гости Виговского разговорились, беседуя о боярах. И тут за двором неожиданно застучали колеса. За воротами остановился рыдван. Ярема кинулся из погреба отпирать ворота.
— Отворяй, старый, скорее! Копается, как овца с перебитой ногой, — крикнул погонщик за воротами старому Яреме.
— Кто-то приехал, кто-то приехал! Полно теперь говорить о московских боярах, а то ветер донесет наш разговор аж до самой Москвы, — сказал Иван Виговский.
"Враг ли, друг ли у нас теперь за воротами? Видно, что торопится. Верно, что-то срочное! И кто бы это мог быть?" — вертелось у него в мыслях.
Ярема отворил скрипучие ворота так внезапно, что аж створки зашатались. Он увидел, что в повозке сидел рыцарь. В распахнутые ворота влетели черные резвые кони, словно четыре степных орла, повернули по широкому двору и с разбегу будто осели перед крыльцом. В повозке сидел овручский староста Юрий Немирич.
Все узнали его и вмиг вскочили с мест. Иван Виговский и Данило бросились к рыдвану так быстро, будто слетели по ступеням на крыльях.
— Ого! Саrissimus dominus* (* Найсветлейший господин! (Латин.) — Сост.) Немирич! — крикнул Иван Виговский.
— Тuus semper carissimus amicus et frater* (* Всегда твой светлейший друг и брат! (Латин.) — Сост.) — крикнул Немирич с воза и проворно вскочил и спрыгнул на землю так живо, словно ему было еще двадцать лет.
Иван Виговский простер руки и обнял его на лету, словно поймал его в воздухе. Немирич спрыгнул вниз и трижды горячо расцеловался с Иваном Виговским.
Солнце уже скатилось за лес и заливало двор и садок красным светом, осыпало блеском лоснящиеся черные с проседью кудри Немирича, играло сиянием на позолоченной рукояти его сабли, на пистолете и кинжале, заткнутом за пояс, на золотистой кольчуге, которую было видно на груди из-под широкого кунтуша.