Царь заключил трактат с панами без казаков и даже не дал ответа на Богданово письмо.
А время шло. Ляхи подговаривали крымскую орду напасть на Украину, подстрекали и цесаря. Тогда Богдан, не спрашивая царя, завел переговоры с трансильванским князем Ракоцием. С начала 1657 года Украина заключила условие со Швецией и Трансильванией разделить Польшу между собой. Ракоций вступил с войском в Польшу. Богдан послал ему на помощь казацкие полки. Слух об этом дошел до Москвы уже тогда, когда Ракоций шел на Варшаву. Царь Алексей Михайлович послал к гетману в Чигирин своего окольничего Федора Бутурлина и дьяка Василия Михайлова с упреками гетману за тот союз.
Московские послы выехали из Москвы весной, а прибыли в Чигирин только летом, третьего июня, уже тогда, когда Богдан болел, когда уже наступал конец его жизни.
Богдан знал, что Бутурлин едет с упреками от царя; он не думал совсем расходиться с царем и послал встречать боярина с почетом. Миргородский полковник Грицько Лисницкий выехал навстречу послам за десять верст от Чигирина. За пять верст от Чигирина встретили послов гетманов сын Юрий, генеральный писарь Иван Виговский и войсковой есаул Ковалевский. Юрий просил послов извинить, что сам гетман не выехал им навстречу, потому что нездоров и лежит в постели.
На другой день прибыл к послам Ковалевский и привез им в подарок двух богато оседланных коней.
— Наш добродей гетман велел вам ехать к нему, — сказал Ковалевский.
Послы приехали в гетманов двор. В сенях встретил их Иван Виговский.
— Не обессудьте, — сказал генеральный писарь, приветствуя послов, — гетман лежит больной и никак не мог вас встретить.
Послов допустили к гетману. Гетман лежал слабый на постели. Лицо его уже осунулось, щеки впали, нос заострился. Голова уже поседела. Гетман так исхудал, что будто половины его не стало. Уже было видно, что над ним веет дыхание смерти. Смерть, очевидно, уже стояла у него за плечами или заглядывала в двери. Только острые глаза горели, как огонь, и в них светилось прежнее упорство. Светился и гнев на московских бояр за измену Украине и за пренебрежение ее интересами, дорогими для гетмана.
Бутурлин, здоровый и грузный, вошел в светлицу и поклонился гетману. Высокий воротник синего кафтана, обшитый тяжелым золотом, высоко торчал вокруг шеи, словно клепки бочки, разукрашенные парчой и золотыми узорами. Из того воротника, словно из куреня, высунулась и наклонилась толстая голова с полными красными щеками, с русой длинной бородой, с серыми круглыми глазами и полными сытыми розовыми губами. От тяжкой духоты в тяжелой одежде, обшитой золотом, Бутурлин распарился, как в бане. Со лба лился пот и стекал по сытым щекам. Ему было тяжело и досадно и от духоты, и от злости на гетмана. Бутурлин и Михайлов в длиннополых кафтанах, окаймленных парчой, с длинными бородами были похожи на московских степенных протопопов и своим платьем, и бородами, и важными фигурами, и движениями. Бутурлин трижды перекрестился на иконы, трижды поклонился гетману. Позади посла стоял дьяк Василий Михайлов, ниже боярина ростом, но еще толще, словно откормленный. Он крестился на иконы, кланялся и даже сопел от духоты в тяжелом длинном суконном официальном платье.
Бутурлин спросил, по старинному обычаю, о здоровье гетмана. Гетман спросил о здоровье царя и царицы и их детей. Послы тотчас раздали царское жалованье по списку для гетмана, генерального писаря и для полковников. Раздав жалованье, Бутурлин сказал:
— Нам приказано говорить с тобой, гетман, о государственных делах, а тебе, гетман, приказано выслушать о тех государственных делах.
— Не могу я теперь слушать о государственных делах, — сказал гетман. — Я нездоров, и очень нездоров; пусть войсковой писарь Иван Виговский выслушает о великих делах его царского величества.
— Мы присланы по указу великого государя к тебе, гетман, и нам велено говорить с тобой, а не с каким-то писарем, — отозвался Бутурлин.
Виговский гордо взглянул на боярина. Боярские слова кольнули его в самое сердце. "И я ведь такой же боярин на Украине, как и ты, а может, еще и лучше тебя, потому что я государственный канцлер", — подумал Виговский и опустил глаза: московское пренебрежение задело его очень неприятно.
— Я никак не могу при своей болезни говорить о государственных делах и давать ответ, — сказал гетман, — но о чем бы вы ни говорили, то не будет скрыто от писаря.
— Не подобает тебе, гетман, отказываться ни под какими предлогами: надо слушать указ и приказ великого государя без всякого прекословия, — сказал боярин.
— Указ и приказ царский я должен слушать, но от хвори мне говорить нельзя. Даст Бог, поправлюсь, тогда дам знать.
"Ну и пристала же эта московская приставучесть, словно сапожная смола! Пристает к больному человеку: хоть умирай, а его выслушай! Вот это истинная московская докука. Польские посланцы не приставали к нам так нагло и грубо", — думал Виговский и только крутил свой длинный лоснящийся ус.
Надутые и сердитые московские послы вышли в большую светлицу и уже хотели уезжать со двора. Гетман послал Виговского просить их остаться на обед. Послы вернулись в комнату к гетману и гордо сказали:
— По милости царского величества для нас обеды приготовлены у нас на квартире: мы будем есть у себя.
— Все послы царские по милости царского величества в моем доме ели и за долголетие государево пили. Сделайте и вы так же. А если так не сделаете, то мне будет казаться, будто есть ко мне неласка его царского величества, — сказал гетман.
Послы согласились остаться на обед. Столы накрыли возле гетмановой постели. К гостям вышла гетманова третья жена Анна, из рода Золотаренков, и Богданова старшая дочь Катерина, которая была замужем за Данилом Виговским. Обе были одеты в дорогие бархатные вишневые кунтуши и в белые шелковые намитки, навернутые на золотые парчовые очипки. Они попросили послов к столу. Гетман пригласил на обед Ивана Виговского и есаула Ковалевского. Перекрестившись и прочитав молитву, все сели за столы. За столами во время обеда никто не говорил. Все сидели молча, все были задумчивы. Послы были сердиты, аж надулись. Виговский поглядывал на бояр искоса и только крутил свои длинные черные усы. Гетманша и Катерина не осмеливались говорить с чужими послами. Веселой и разговорчивой Катерине страх как хотелось побеседовать с чужеземцами, расспросить, как живут в их теремах московские боярыни, какие у них обычаи, какое поведение в одеждах. Но она боялась отца, как бы ненароком не проговориться и не сказать чего лишнего, такого, чего не позволяет этикет. Обед был невеселый, уж совсем степенный, даже печальный, похожий на обед на панихиде. В глазах у всех светились обида, недовольство, зависть. Время от времени больной гетман отзывался словом к Бутурлину, да гетманша тихо давала слугам какой-то приказ, а нетерпеливая Катерина едва ли не на самое ухо шептала мачехе свои замечания и все поправляла на шее нитки ожерелья из мелких червонцев.
На середине обеда гетман поднялся, велел слугам поддерживать себя, взял серебряный кубок с венгерским вином и произнес пожелание здоровья царю, царице, царевнам, ласковому заступнику Украины патриарху Никону, боярам, думным людям и христолюбивому войску, чтобы Господь покорил под ноги царю не только еретиков, но и самого поганого бусурмана, турецкого султана.
Выпив кубок, гетман упал обессиленный на постель и уже в тот день больше не вставал с кровати. Все поспешно доедали обед и быстро распрощались с больным гетманом.
На другой день царские посланцы снова добивались, чтобы гетман принял их и выслушал. Виговский отговаривался, что гетман болен, не может их выслушать. Послы стояли на своем и говорили, что они присланы не на долгий срок, что им надо спешить домой. Дважды ходил генеральный писарь к гетману и дважды приносил послам один и тот же ответ, что гетман не может ни слушать, ни отвечать и примет послов, как только немного оправится и окрепнет.
Но московские послы все же приехали в гетманов двор непрошеные, их приветствовал Иван Виговский и пригласил в светлицу. Послы начали выспрашивать у Виговского, зачем гетман имеет сношения со шведами и трансильванским князем Ракоцием.
Виговский взглянул на образ Спасителя, перекрестился и сказал:
— Клянусь и присягаюсь, что у гетмана и во всем Запорожском войске нет никакой неправды и измены царю. Но как пошли слухи, что будто царь, став польским королем, отдаст Украину Польше, как поляки начали посылать своих послов к султану и к крымскому хану, чтобы уговорить их напасть на Украину, то гетман начал искать себе помощников и союзников, чтобы быть с ними в дружбе. Все это гетман сделал не для измены царю, а на честь и славу великого государя.
— Дивно нам, что гетман вступает в союз с царскими врагами без царского приказа и разрешения, — сказали послы.
Виговский начал отговариваться, уговаривать и успокаивать послов. Его красноречивая речь лилась, как вода весной в быстрых потоках. Он говорил быстро, и плавно, и разумно, оправдывая гетмана. И послы немного успокоились.
Но через четыре дня гетман поправился и велел Виговскому позвать к себе послов.
Послы вошли в просторную светлицу. Гетман сидел на канапе, худой, измученный и бледный. Он так исхудал, что бархатный вишневый жупан стал широк и собирался на его худом теле широкими складками. Казалось, будто на канапе сидела тень прежнего дородного, здорового великана-гетмана.
Гетман попросил послов сесть на почетном месте на канапках в углу под иконами. Виговский сел поодаль на стуле. Бутурлин начал говорить с упреком в голосе:
— Обещались вы, присягая на подданство царю, в святой Божьей церкви по непорочному Христову евангельскому заповеданию перед святым Евангелием служить и быть в подданстве у великого государя во всей его воле и послушании, а по нынешним вашим замыслам ваше сочувствие переносится от его царского величества на Ракоция. Теперь мы слышим, что ты уже вступил в союз со шведским королем Карлом Густавом и с Ракоцием и послал полковника Антона Ждановича с Запорожским войском на помощь Ракоцию, чтобы разорять города и села Короны Польской, забыв страх Божий и свою присягу. Тогда следовало бы помогать царю, чтобы он мог стать польским королем и великим князем литовским, а не брататься с такими еретиками, кальвинами.