Выбирайте себе в гетманы другого, старшего и достойнейшего меня. Вот вам булава и бунчук!
Юрий положил гетманские клейноды на стол, покллонился и пошел в дом. После Юрия вышел Виговский, поблагодарил казаков за честь, отрекся от писарского чина, поставил на стол чернильницу и отошел в дом. Обозный Носач положил на стол свой пернач и печать, поклонился и отошел.
Гетманская булава лежала на столе посреди двора, и много было таких, что хотели ее взять, да не осмелились без воли народа.
Тем временем за воротами поднялся шум, словно там шумел бор или загудело море на ветру. Поднялся крик толпы, которую не пустили во двор, которая догадалась, что ворота заперли нарочно, чтобы никого не пустить на раду. Гомон, шум все усиливался и усиливался. За воротами словно заклокотало море во время бури меж скал.
— Бей ворота! ломай заборы! — кричали казаки за воротами. — Вышибай ворота! Нас не пускают на раду!
Хлопы кинулись высаживать ворота. Есаулы быстро засуетились между казаками и поспешно спрашивали:
— Кого хотите выбрать себе в гетманы?
— Хмельниченка! Пусть Хмельниченко берет булаву! — крикнули казаки.
Юрий вышел из дому и сказал, что ему надо ехать в Киев и учиться в академии.
Тогда выскочил какой-то сотник и крикнул:
— Пусть Хмельниченко держит бунчук и булаву при себе, а командовать войском будет Виговский и на то время будет брать булаву и бунчук из рук Хмельниченка.
— Дайте мне время подумать, — отозвался Виговский.
Рада дала ему сроку три дня.
В среду 27 августа довбыши снова ударили на раду. Снова собралась рада в гетманском дворе. Рада опять вызвала Виговского и просила его взять булаву на то время, пока Юрий окончит учение и достигнет полного возраста. Виговский все кланялся и отказывался. Опустив глаза вниз, с покорным видом, со слезами на глазах, он благодарил раду за честь, отговаривался и просил выбрать в гетманы кого-нибудь способнее.
"Выиграю или проиграю? выиграю или проиграю?" — вертелось у него в голове, будто какой-то маятник стучал и выбивал в его душе эти слова, стучал не переставая, настойчиво, упорно, назойливо, а сердце в груди колотилось, металось, будто рвалось, хотело вырваться из груди. Виговский ждал, что вот-вот наступит одна минута, когда он или все проиграет, или все выиграет. Он все кланялся и отказывался, говорил тихо, спокойно, но чувствовал, что у него руки и ноги дрожат, словно в лихорадке, что у него захватывает дух, душит в груди. Ему казалось, что кругом него идет битва, что он сам в битве где-то на Желтых Водах или под Корсунем, что наступает время, когда сражение будет либо выиграно, либо вот-вот проиграно. Но чем больше Виговский отказывался и кланялся, тем больше казаки просили его взять временно булаву. Раздраженные упрямством писаря, казаки уже начали, по казацкому обычаю, переходить на брань. Тогда Виговский, будто нехотя, принуждаемый волей рады, согласился взять временно булаву. Рада радостно крикнула. Этот крик словно воскресил Виговского. Он весь задрожал от радости.
Тогда Виговский сказал:
— Как же мне придется подписываться, пока Хмельниченко будет учиться в Киеве, пока он станет взрослым человеком?
Тогда из толпы выскочил какой-то сторонник Виговского и сказал:
— Пусть пан Виговский подписывается так: "Иван Виговский, гетман на то время, войска Запорожского", потому что, раз у него будут клейноды, то настоящим гетманом будет он.
— Хорошо! Пусть будет так! — крикнули казаки. Виговский взял булаву и сказал так:
— Эта булава доброму на милость, а злому на наказание; а потакать в войске я никому не буду, раз вы меня выбрали гетманом. Войско Запорожское без страха быть не может.
На раде в Чигирине были не все казацкие полковники, и эта рада могла показаться как бы не совсем законной. Виговскому хотелось все-таки, чтобы вся старшина поставила его настоящим гетманом. Он снова объявил раду в Корсуне на 25 сентября. Съехались все полковники и сотники, прибыл и польский посланец Казимир Беньовский, и Юрий Немирич, овручский староста, шляхтич православной веры. На этой раде выбрали и утвердили Виговского в гетманстве.
Взяв гетманскую булаву, Виговский тотчас поехал в Гадяч и выкопал из земли зарытый гетманом Богданом в Гадячском замке большой клад, целый миллион талеров. Виговский считал этот клад казацким, казенным, а не личным, Богдановым. Этот клад Виговский задумал тратить для своих замыслов, чтобы отделить Украину от Москвы и отдать в подданство польскому королю; думал за Богдановы талеры нанять орду, нанять в свой Чигиринский полк немцев и ходачковых шляхтичей для своей личной охраны.
Виговский вернулся в Чигирин счастливый, веселый, довольный. Он перебрался из своей тесной бедной квартиры в дворец умершего гетмана, новый, хорошо убранный, просторный, считая дворец казенным добром, как гетманский дворец, ранговый. Высоко подняв голову, он гордо расхаживал по просторным светлицам, устланным персидскими коврами, увешанным дорогой сбруей, дорогими ружьями, саблями, украшенным полками, на которых блестели серебряные и золотые миски, жбаны, тарелки, кубки, бокалы и чарки. Смелые думы зашевелились в его голове, замигали, как молнии в темную ночь. Власть, слава, честь, золото и серебро, богатство, блеск, политические идеалы, счастье Украины, просвещенность — все это толпой теснилось в его голове, смешалось в мыслях, как золото и серебро, пересыпанное жемчугом, облитое огнем молнии. Мысли тревожили гетмана, не давали покоя, то взмывали орлами, то неслись пташками, ослепляли его, затуманивали разум.
"Ой думы мои, думы, золотые мечты! теперь-то вы сбудетесь, как пышные золотые сны. Теперь сила в моих руках! Теперь я поверну назад колесо истории Украины! Не пущу я теперь на Украину грубых, привязчивых московских бояр, оторву Украину от Москвы и отдам в подданство польскому королю. Вон они, мои идеалы! Вон образец для Украины! Вон откуда польется на меня слава и золото! Король щедр, он наградит меня за этот поступок землями, селами, лесами, золотом и серебром. Я поставлю условие для Польши, чтобы Украина стала великим княжеством... чтобы крепче обеспечить независимость от Польши... Теперь я перевезу свою милую Олесю в этот дворец с честью и славой, удовлетворю ее давние золотые мечты, осыплю золотом и жемчугом. Народ не пойдет за мной... но у меня теперь сила в талерах... Найму орду, найму поляков, заморочу головы хлопам и простым казакам и все-таки пристану к Польше, к просвещенной и вольной польской шляхте. Заведу я тогда на Украине просвещенную казацкую шляхту, заведу школы, университеты, заведу просвещение, высоко поднимется моя родная Украина, как высоко стоит Европа. Ох, думы мои, думы золотые! Надо написать Олесе, пусть едет в Чигирин! Пусть едет с блеском, с честью! Пусть въезжает в Чигирин с большим поездом!"
Виговский тотчас послал казака-верховца в Киев с письмом к Олесе, в котором сообщил ей, что казаки выбрали его гетманом, и велел ей прибыть в Чигирин. Олеся чуть не обезумела от радости. Она почувствовала себя такой счастливой, что сразу поздоровела, и вскоре счастье и радость раскрасили румянцем ее лилейно-белые щеки. Получив весть от гетмана, Олеся захотела побывать у князя Любецкого и у пани Суходольской. Но она хорошо знала, что совсем потеряла у них милость после того, как вышла замуж за Виговского, не послушав их совета. Олеся послала к ним тетку Якилину на разведку.
Тетка Якилина на другой день утром побежала к князю Любецкому будто бы по делу о своем хуторе под Киевом, который она отдала в посессию Любецкому, и при этом случае рассказала, что Виговский уже выбран гетманом, и Олеся теперь уже гетманша.
Князь Любецкий вытаращил от удивления на Якилину свои черные глаза; Любецкая тоже смотрела на Якилину с изумлением. Оба они не ожидали, что Виговский будет гетманом, а Олеся гетманшей. И князь, и княгиня теперь приметили, что не они, князья и сенаторы, а Виговский и Олеся теперь самые высокие лица на Украине. Оба они стали ласковее к Якилине Павловской, приветствовали ее ласково, были вежливы с нею и просили, чтобы Олеся прибыла к ним на обед другого дня. Вернувшись домой, Якилина Павловская рассказала Олесе, как приветливо приняли ее оба Любецкие. Олеся засмеялась.
— Теперь они запели по-другому и повеселее, запоет по-другому и мой старый дядя Христофор Стеткевич, который когда-то вставал дыбом против моего брака с Виговским, — сказала Олеся.
На другой день, нарядившись и прихорошившись, Якилина и Олеся поехали на обед к Любецким. Там они застали и Суходольскую. И Любецкие, и Суходольская стали словно другие люди. Совсем не те, что были прежде. У них не только не было презрения, но они суетились возле Олеси, поздравляли, целовали и не знали, куда ее посадить. Олеся держалась спокойно, но ее глаза выдавали едва заметную насмешливость. За столом Олесю посадили на первое место; Любецкая села по одну сторону от Олеси, а князь — по другую.
— Ну, теперь, моя дорогая Олеся, хоть ты и замужем за казаком, но ты первая особа на Украине среди всех казачек, — говорил Любецкий. — Только помни, сердце Олеся, что ты теперь имеешь силу среди казацкой старшины, можешь иметь влияние на гетмана и на казацкую старшину. Не забывай, что ты родом шляхтянка и княжна по матери. Уже там как знаешь, хитро и мудро, по-женски, стой за право шляхты как украинской, православной и католической, так и польской. Не забывай и про Польшу, ибо хоть гетман Богдан и отдал Украину Москве, но Польша еще стоит, еще не пала и будет существовать, пока свет стоит. И пусть она стоит и процветает, потому что мы оттуда добыли себе шляхетские и панские привилегии и высшее просвещение.
— Хорошо, хорошо, князь! — отозвалась Олеся, хотя и чувствовала в душе, что не способна по своему нраву вмешиваться в политические дела и управлять ими, потому что больше любила домашнюю и семейную жизнь.
— Уговаривай и настраивай, сердце Олеся, Виговского, как тебе советует князь, — добавила и Любецкая, подавая Олесе кубок чудесного меду после последнего блюда.
Помирившись с Олесей за обедом, Любецкие снова расцеловали Олесю и в губы, и в щеки и простились с нею.
— Тебе, сердце Олеся, надо еще поехать в Мокраны к опекуну, попросить у него прощения. Все-таки он твой опекун и приходится тебе дядей, — сказал Любецкий на прощанье.
— Думаю поехать вот завтра, — сказала Олеся.