Я схватила их, крутилась, вертелась по хате, а дальше и бросила в грубу; думаю, тут никто не найдёт, если вдруг кто вскочит в пекарню. Возвращаюсь я домой, а пани вошла и спрашивает: "А куда это ты, Настя, дела котлеты?" А я говорю: "Да вот как выходила из хаты, так спрятала, чтобы случайно собаки не вбежали и не поели". Говорю я, а сама бегаю глазами всюду по хате: ей-богу моему, и из головы выпало, куда я дела те котлеты... "Но где же это ты их спрятала?" — спрашивает пани. Кинулась я искать, глянула на полку, на печь, под печь, заглянула под кровать, нет котлет. Пани побежала в кладовочку, заглянула во все закутки, нет котлет. "Ей-богу! — говорю, — я спрятала, только забыла где". "Не в сундук же ты их заперла", — говорит мне пани. "Да в сундук же, — говорю, — в сундук! Вот хорошо, что напомнили". Открываю сундук, аж стоят мои котлеты. Накрыла я стол, ложек и ножей нет. Кричит пани на меня: "Куда ты дела ложки?" А я кручусь по хате, пошарила повсюду, пусть уже
меня бог простит, заглянула и за образа — нет! "Вот, — говорю, — нечистый снова искушает меня; словно памороки забило мне". Да уже дети понаходили ножи и ложки в грубе, в пепле. Так мне стало и стыдно, и почему-то страшно: мне всё казалось, что после вчерашнего дня снова приступает ко мне нечистый.
Ой, боже милостивый и милосердный! А оно таки вскоре и приступило ко мне, потому что нечистый снова наслал на меня эту Хаброню. Через недели две или три после того пошла я на базар. Накупила я всего на обед полнёхонькую корзину, потом пошла в тот ряд, где продают огородину. А ряд тот длинный, похожий на улицу: по обе стороны рундуки с кровлей на столбцах. На рундуках всюду большие кучи красных баклажанов; низки красного стручкового перца всюду висят и на столбцах рундуков, на стрехах, ещё и разбросаны сверху по кровле. Вся та улочка на солнце краснеет, словно горит. Вышла я из той улочки на плац, несу корзину, аж соплю, и только хотела поворачивать домой, когда смотрю, напротив меня шинок, а из шинка выскакивает Хаброня. Как увидела меня, так и бросилась мне на шею! Поставила я корзину на землю да давай обниматься и целоваться с ней, словно родную мать увидела. "Видишь, какая ты, Настя, недобрая! — укоряет она меня. — Покинула нас да и спряталась от нас, словно от врагов". Я аж заплакала. Когда гляну, из шинка выбегает и кума Мотря, а за Мотрей Хивря, а за ней Елена, чуть не вся Рышкановка выбежала ко мне из шинка. Давай мы целоваться и разговаривать. Вот просит меня Хаброня в шинок выпить вина, а я говорю: "Нет, Хаброня! Спасибо тебе за ласковое слово, а по чарке я уже не буду пить". А она побежала в шинок, вынесла бутылку с вином да как шелеснёт ею у самого моего уха! "Вот теперь я снова пропала!" — думаю я. Ступлю я одной ногой на порог, да и отступлю; ступлю снова, да и отступлю. А Хаброня снова как бултыхнёт перед самым моим носом, я так и вскочила в шинок! Уже и не знаю, долго ли они там пили, потому что кумы начали петь. Пришлось-таки и мне немножечко выпить в компании. Я глянула на свою корзину и вспомнила, что мне пора идти домой. Схватила я корзину, выбежала из шинка, да и не попаду, куда мне домой идти. Помню только, что надо было поворачивать в ту улочку через базар, где краснеет перец и баклажаны на рундуках. Глянула я в одну сторону, вся улица перцем краснеет; повернулась в
22 — И* Нечуй-Левицкий, т. 4.
337
другую сторону, и там перец краснеет; повернулась в третью сторону, и там вся улица краснеет, словно горит. Что мне теперь делать? Куда поворачивать? Махнула я рукой да и пошла наугад: думаю, доберусь домой этой улицей, когда вся улица краснеет, словно огнём горит. Вот иду я да иду, а у меня всё краснеют в глазах низки перца: когда смотрю, аж уже стало вокруг меня всюду зелено. Оглянулась я на все стороны, домов нет, только сады и виноградники. "Где же это я оказалась?" — думаю я. Оглянулась я кругом; то было зелено, а это уже мне почему-то показалось, что стало всюду бело; акация словно цветёт, сады цветут, а в садах соловьи щебечут. Вот какая чудная оказия! Только хотела я осмотреться, а меня словно кто толкнул в ровчак. Я упала и не заметила, как заснула...
Уже не помню, долго ли я там спала. Только слышу, меня толкает в бок какой-то молдаванин и льёт мне на лицо воду из тыквы. Я вскочила, села да и смотрю, вытаращив глаза. Лапнула за голову, на голове платка нет. Гляну я, возле меня в ровчаке лежит платок. Подняла глаза вверх, надо мной ветви абрикосов. "Где это я? — думаю. — На этом свете или, может, уже на том". Совсем отняло у меня памороки. Думаю, думаю, ничего не припомню. Когда смотрю, молдаванин суёт мне в руки корзину. Я таращу глаза на ту корзину. А молдаванин говорит: "Вставай, молодица, да отними у собаки мясо". Смотрю я, собака сидит под кустом и грызёт кость, а связанные утки трепещутся по траве. Арбуз покатился в ровчак, связки пражу, виноград, красные и синие баклажаны валяются вокруг меня. Слава тебе, создатель! Вернулся мой разум домой. Я вспомнила всё, да как вскочу, как швырну в собаку палкой; съела проклятая половину мяса, ещё и паляницу! Позабирала я всё, вышла на гору и давай оглядываться вокруг. Кишинёв виден далеконько на горе, аж кресты горят на церквах в тумане. Я вспомнила и Хаброню, и тот шинок, где кумы пили, перекрестилась прежде всего к церкви и поблагодарила, что мне бог хоть разум вернул. И сама не ведаю, что со мной случилось! Не диво было бы, если бы я упилась, а то, ей-богу, кума, только немного натощак попробовала.
Прихожу я домой, а хозяева ждут меня с базара. Не топили и не варили. "Где это ты была до полудня?" — спрашивает меня хозяйка. А я говорю: "Простите меня, пани, потому что меня нечистая сила водила. Есть у меня кума-ведьма, да от неё всё это лихо случилось. Хотела идти с базара до-
мой, а она меня завела в шинок, а как я вышла из шинка, то нечистая сила водила меня за городом аж до полудня..."
На другой день прогнала меня пани. Вернулась я снова к своей господе да к своей Хаброне. "Нет, — говорю, — Хаброня! От тебя не убежишь и под землёй не спрячешься". А тут началась работа в виноградниках. Вот однажды говорит мне Хаброня: "Пойдём в виноградники срезать виноград". Вкинули мы в торбу кусок хлеба да и пошли в виноградник к одному пану и стали на работу. Виноград очень уродил в тот год. Листья с кустов уже совсем обсыпались внизу, только держались на верхушках. Как присела я под кустами, как глянула вниз с горы под кустами, то мне показалось, будто кто охапками накидал винограда. Целые кучи больших гроздей аж до земли дотрагиваются кончиками, что и лозы не видно. Одна куча жёлтая, другая чёрная, а там дальше красная, ещё и сверху на ветках кое-где болтаются грозди, словно кто навешал пучков всяких серёжек. Позавтракали мы виноградом с хлебом, пообедали виноградом и пополудновали виноградом. Под вечер дошли мы до низа. А внизу под горой, возле самого виноградника, густая куча акаций и грецких орехов так разрослась, словно сизая туча или густое зелёное руно. Вот смотрю я на эту чащу, а из неё высовывается какая-то чёрная лохматая голова, а за головой широкие плечи: высунется из листьев да и снова прячется в чащу. Хаброня увидела того человека да и говорит мне: "Видишь ли ты, Настя, какая вон зверюга выглядывает из листьев?" Смотрю я, снова высунулись страшенные широкие груди с распахнутой сорочкой; голая грудь чернеет, как земля, а на плечах чернеет здоровенная кудрявая голова, как макитра. Высунулось оно, помахало мне рукой да и снова спряталось за густые ветви. Я себе подумала, что какой-то бродяга крадётся из-за кустов, чтобы накрасть винограда, потому что та чаща была у самой дороги. Уже солнце зашло; начало смеркаться. Отнесли мы последние вёдра и коновки с виноградом, выкидали в бочки, взяли плату и возвращаемся домой. Тропинка шла как раз через ту чащу. Люди пошли вперёд, пошла и Хаброня, а я как-то осталась позади. Вошла я в ту чащу, а там темно, как ночью. Густые ветви орехов свесились, как туча, а сверху по ветвям перепутался виноград. Я вспомнила про того чёрного бурлаку, и мне немного страшно стало. Когда смотрю, передо мной тропинка вьёт-
22*
339
ся через маленькую прогалину. Вокруг прогалины вьётся уже пожелтевший дикий виноград, за ним шелковицы и абрикосы, все в жёлтых листьях. Прогалина лоснится против синего неба; жёлтый лист вокруг словно золотом сияет, а среди той прогалины стоит какой-то человек, высокий, лохматый и чёрный, будто чёрт, нарисованный на жёлтой стене. Как глянула я, так и столбом стала. Смотрю я, а тень та зашевелилась да и идёт ко мне. У меня в душе похолодело. Я хотела закричать, хотела перекреститься, да и руки не подняла. А он приступил ко мне и спрашивает: "Это ты, Настя? Я Грегор. Помнишь ли меня?" Я и не заметила, как две широкие ладони схватили меня за плечи, словно две лопаты. Ладони были горячие, как огонь. Большая голова наклонилась к моему лицу; горячие губы, как раскалённое железо, прижались к моей щеке, а потом, как пиявки, впились в мои губы. Я чуть не обмерла в его руках, потому что почувствовала, что моя кость хрустит в его руках, как хрустят пальцы на руке, когда кто изо всей силы сожмёт руку.
"А я тебя, Настя, увидел, как ты шла в виноградник, — говорит он мне тихо. — Я сидел тут чуть не с полудня и всё смотрел на тебя, как ты под горой резала виноград. Почему ты не пришла ко мне, когда я махал тебе рукой?" — спрашивает он у самого моего уха, а его горячее дыхание так печёт меня в щёку, словно солнце летом. Мне показалось, что жёлтые листья на шелковицах и абрикосах горят вокруг нас, и тот огонь печёт меня. Я хотела говорить, да и не смогла, а сердце в груди так стучало, что я ушами слышала его. "Любишь ли ты меня, Настя?" — спрашивает он снова. Я опомнилась и насилу вспомнила, где я, что со мной происходит. Вспомнила я Хаброню да и говорю ему: "Пусти меня, потому что меня вон Хаброня ждёт". А он снова спрашивает меня: "Любишь ли ты меня? Скажи, что любишь, тогда пущу". Как сказал он это слово, я не заметила, как обняла его шею руками. "Скажи, где ты живёшь: я к тебе сегодня поздненько приду", — говорит он. А я говорю: "На предместье Рышкановке, за речкой Бычком, вторая хата с самого края". Он меня пустил, а я едва догнала Хаброню аж на дороге под вербами.
"Где это ты так задержалась? — спрашивает меня Хаброня. — Не с тем ли чёртом стояла, что выглядывал из акаций?" Как сказала она это — у меня в душе похолодело.