Возле среднего столба привязали отца, по правую руку возле него Грегора, по левую руку младшего сына. Им позавязывали глаза белыми платочками. Я стояла и думала, словно всё это мне снится. Помню только, что народ стих, что стало так тихо, будто там не было ни души. Когда слышу, народ вокруг меня загомонил, что уже скоро будут стрелять цыган. У меня руки и ноги затряслись. Я и не опомнилась, как кинулась бежать. Хаброня увидела, что я бегу, и давай меня догонять. А я всё бегу и сама не знаю куда. Я готова была бежать хоть на край света. Когда слышу, бахнуло раз, второй, третий. Я упала на землю и уже не помню, что со мной творилось. Когда опомнилась, то увидела только Хаброню, которая стояла возле меня.
Повела меня Хаброня домой. Идём мы, аж в церквах звонят. Хотела я зайти в церковь, стала возле порога да и назад вернулась. "Теперь, — думаю, — и бог не примет моей молитвы; а за того, кто сгубил со света столько душ, грех и молиться". А Хаброня говорит: "Пойдём в шинок, как выпьешь, так и лихо забудешь". Как пошли мы в шинок, то я пила целый день: и не завтракала, и не обедала, и не ужинала, а всё пила. Пью да плачу, а Хаброня меня утешает. Уже в полночь еврей запер шинок, а мы взялись с Хаброней под руки да и пошли домой.
Вот так-то, кума, нечистый посмеялся надо мной. С того времени я уже зареклась пить и любить. Но иногда и теперь придёт час, так нечистый и приступает ко мне, тянет на искушение да и тянет! Уже у меня едва хватает силы удержаться от того чёртова искушения.