Михалчевский с Василиной молча пошли следом за ней. Михалчевскому хотелось поговорить с Василиной, расспросить её обо всём, заглянуть ей в душу, но Мария торчала перед ним, как тот становой.
Они вышли из садка по каменным ступеням и пошли на гору к церкви. Мария первая перескочила через перелаз и отбежала. Перелаз был высокий. Пока Василина перелезала, Михалчевский успел шепнуть ей на ухо: "Как только на дворе стемнеет, я подойду под Марьин двор. Выйдете ли ко мне хоть на часок?"
— Хорошо, выйду,— тихонько сказала Василина и перескочила через перелаз.
Только они вышли в местечко, как с одной улицы послышалась музыка. У Марии затанцевали глаза. Даже у Василины высохли слёзы, и в глазах засветилась весёлость. Из-за еврейской хаты вышла будто свадебная ватага. Посреди гурьбы бурлак шли музыканты и душ шесть молодых бурлачек. Ватага направлялась к оранде и в местечке встретилась с Марией и Василиной.
— Вот видишь, где они! — крикнул из ватаги Мина Марии и Василине.— А мы нарочно шли мимо вашего двора, чтобы вас потащить на музыку.
— Напрасно заходил! Нас дома не было: из-за тебя теперь нас дома нет,— залепетала Мария, поглядывая на Михалчевского.
— А для кого же вы теперь дома? Может, для того синего жупана,— нахально крикнул Мина, поглядывая на Михалчевского.
— Может, и для синего жупана,— дразнила Мария Мину.
— А тебе зачем понадобился синий жупан? — спросил у Мины Михалчевский.
— Затем, чтобы он не топтал тропы к нашим бурлачкам. Хватит с вас и ваших шляхтянок,— гордо сказал Мина.
— Бурлачки ничьи, разве только свои собственные,— смеясь, отозвался Михалчевский.
— Врёшь, шляхтич, не свои, а наши,— приставал Мина, поглядывая жадными глазами на Василину.
— Разве ты их купил или нанял за деньги? — спросил Михалчевский.
— Я их не купил и не нанял, а так себе гуляю с ними. А если увижу тебя ещё раз возле Василины, так так залатаю тебе рёбра вот этими кулаками, что ты и домой не дойдёшь,— сказал разбойного вида Мина и ещё показал Михалчевскому два здоровых кулака.
— Смотри, какие! Видишь? Не шляхетские, а бурлацкие,— смеялся Мина, тыча здоровыми кулаками Михалчевскому в глаза.— Как дам один раз, так забудешь, какой дорогой к Василине ходить.
— Спрячь, парень, свои кулаки в карман да отнеси на завтрак шинкарю. И у меня не ахти какие! Ба! — проговорил Михалчевский, показывая кулаки, ещё больше митиных.
— Очень белые, шляхетские. Я вот этими чёрными бурлацкими как дам тебе тумака, так и умоешься кровью,— сказал Мина, подступая к Михалчевскому.
Ватага остановилась на месте. Музыканты перестали играть. Молодые бурлаки разинули рты, глядя на здоровые, как дубины, кулаки. Василина испугалась, но боялась она не за Мину, а за Михалчевского. Мария рассердилась: она думала, что Мина ходит к ней, нанимает музыкантов для неё, а тут оказалось, что для Василины.
— Бурлака! Не лезь! Говорю тебе, не лезь! — крикнул Михалчевский и побледнел в лице.
— Не трогай Василину! Не ходи с ней, а то я тебя убью! — крикнул Мина и сам побелел, как мел.
— Какое тебе дело до Василины? Тебе не к лицу гулять с ней! Разве она твоя жена, что ли? Разве ты с ней стоял под венцом? — кричал Михалчевский.
— А хоть бы и не стоял, что тебе до того. Мои деньги, моя горилка — значит, и моя женщина,— гордо крикнул Мина,— я ничего зря не делаю; кому не к лицу, а мне к лицу.
— Твоя горилка, да не твоя жена. Это в тебе уже горилка кричит, а не ты сам. Как дам тебе кулаками, так вытечет горилка из твоих боков,— сказал Михалчевский, замахнувшись кулаком, словно дубиной. Он побелел, как стена, а губы стали будто отмороженные.
— А ну, ну! Только тронь! Посмотрим, кто кому выпустит горилку через бока,— сказал Мина, подняв выше головы здоровый кулак, в котором пальцы чернели, словно сучья на сухом дереве, а ногти синели, будто гладкий кремень.
— Дай, боже, вам подраться, а нам посмотреть,— сказал один парень.
— Да начинайте же! Вот и встали, подняв кулаки,— сказал второй парень.
Четыре страшных кулачища разом обрушились на плечи, как железные молоты на наковальню. Две здоровые груди разом загудели, словно бондарь сразу набивал две бочки. Михалчевский треснул Мину по щеке. Кровь заструилась у Мины из носа и потекла по губам, по воротнику и по рубахе. Оба парня обхватили друг друга руками и начали бороться. Пыль поднялась у них из-под ног, будто там бодались два разъярённых вола. То подавался назад Мина, то отступал Михалчевский; то оба они крутились кружком, словно две девки в метелице, то будто замирали на одном месте и только давили друг друга изо всей силы. Здоровые страшные минины руки впились в синий жупан Михалчевского, как клещи. Ногти на руках посинели, как запёкшаяся кровь. Руки Михалчевского блестели на мининой свитке, как железо, выбеленное краской. Михалчевский плотно прижался к мининой широкой груди, положив ему голову на широкое плечо. Он размазал своей щекой кровь по мининому лицу и замазал себе щёку, воротник, синий жупан и даже волосы на одном виске. И тут вдруг Михалчевский, немного выше Мины ростом, схватил его обеими руками, подбросил вверх и посадил на землю. Вся ватага, молча смотревшая на драку и борьбу, кинулась защищать Мину и вырвала его из рук Михалчевского. Михалчевский встал, плюнул и пошёл к оранде, чтобы обмыть испачканное кровью лицо. А Мина вскочил, стал на одном месте и никак не мог перевести дух, только зачем-то смотрел на оранду, вытаращив глаза, будто увидел там какое-то диво.
Тем временем начали сбегаться люди и евреи, чтобы посмотреть на эту драку. Еврейские мальчишки посыпались из всех хат через местечко. Василина плакала, Мария перепугалась, а люди смотрели на Мину и только шутили. Мина стоял, стоял, а потом начал сопеть и стонать.
— Стонет, словно его черти хватают,— проговорил один мужчина.
— Чего ты, бедняга, так пристально смотришь на оранду, будто сроду её не видел? — спросил один мужчина.
— Должно быть, оттого, что оранда на него смотрит,— проговорил второй мужчина.
Тем временем музыканты заиграли. Парни двинулись в оранду, будто ничего и не было в местечке. За музыкантами пошли Мария и Василина. Мария сразу забыла про ту потасовку, а Василина никак не могла танцевать, вспоминая страшное событие в местечке. Перед ней будто маячило испачканное кровью лицо Михалчевского с бледными губами, со страшными глазами. Мина умылся у еврейки в пекарне, спрятал испачканные кровью воротнички и пришёл гулять на музыку, будто не его, а кого-то другого били на базаре. Василина посмотрела на танцы и, оставив Марию, пошла домой. Михалчевский умылся, отряхнулся, заглянул в оранду и, увидев, что Василина ушла с музыки, потянулся и сам домой.
Только ступил он через порог, старая Михалчевская вскочила с постели и ударила руками о полы: перед ней стоял растрёпанный Иван, с лицом, измазанным пылью. На шее краснели капли крови. Рубаха на груди была в круглых кровяных пятнах.
— Боже мой! Что это с тобой, Иван! Отчего это у тебя кровь на рубахе?
— Да это, мама, бился с одним чёртовым сыном. Только не пугайтесь: это не моя кровь, а его. Я ему кулаками немало намял бока. Будет он помнить мои кулаки.
— За что же вы дрались? — спрашивала мать.
— Да чтоб, мама, и не говорить. Прицепился ко мне бурлака, будто я отбиваю у него одну молодицу.
— Какую молодицу? — спросила мать.
— Да там одну бурлачку, Василину.
— Бурлачку Василину! Так ты, сын, из-за неё дрался с бурлаками? — крикнула мать на всю хату.
— Не из-за неё, а, может, из-за неё,— сказал сын.
Старая Михалчевская не раз видела, как бурлаки и парни ватагой провожали через село Василину. Она уже слышала о ней.
— Разве ты, сын, не знаешь, что это за бурлачка Василина? — спросила Михалчевская.— Какое тебе было до неё дело?
— Не дело, мама... а так себе встретился с Марией Янивной и с Василиной, да и идём себе местечком. А тут откуда ни возьмись целая ватага бурлак с музыкой. Один бурлака прицепился ко мне, будто я отбиваю у него Василину, да и полез драться. Я ему хорошо намял бока. Будет он до смерти помнить мои кулаки.
— Ой боже мой милосердный! Разве ты, сын, не знаешь, что это за бурлачка Василина? Да это же покритка, первая гулящая на все три завода.
— Не знаю, мама, может, и так!
— Да за ней табуном бегают все бурлаки. Это какая-то пропащая навеки молодица,— сказала мать.
— Нет, мама, не пропащая. Я начал говорить ей о том, что она пьёт и гуляет, себя губит, а она начала плакать. Мария Япивна — эта так сроду не заплачет.
— Зачем же ты ей это говорил? Чего ты с ней говорил?
— Потому, мама, что она мне понравилась.
— Кто? Бурлачка Василина? — спросила мать.
— Бурлачка Василина,— тихо сказал сын.
— Ой боже мой! — крикнула старая мать, поворачиваясь к образам, словно становясь на молитву.— Неужели ты, сын, приведёшь в мою хату в невестки бурлачку Василину?
— Не знаю, мама, захочет ли она прийти к нам,— сказал сын.
— Где уж захочет! Ещё и погнушается нами. Такая писаная красавица! Загубит она, сын, твой молодой век. Ждал, ждал своего счастья, да вот тебе и на! Всё-таки дождался,— говорила мать, ломая руки.
— Не убивайтесь, мама, заранее. Ещё кто его знает, как оно будет,— сказал сын, раздеваясь и наливая воды в таз, чтобы умыть лицо и руки,— Я знаю, что люблю её, а любит ли она меня, этого я хорошо не знаю.
— Сын мой, дитя моё! Брось её, отрекись от неё! Разве у нас не найдётся красивых девушек? Неужели это я возьму невестку-пьяницу да какую-то бродяжку-бурлачку.
— Жаль, мама! Уже я от неё не откажусь. Я ещё никого не любил так искренне, как люблю Василину. Если не возьму её за себя, то не возьму никого. Она будто рассыпала на меня чары своими карими глазами и чёрными бровями.
— Может, и вправду она приворожила тебя. Нечистый её знает, с кем она водится на тех заводах,— сказала мать.
Тем временем Михалчевский умылся, причесался, надел чистую рубаху и лёг в холодке на завалинке у причёлка. Вокруг причёлка разрослась густая сирень. Из-за сирени зеленели блестящие верхушки молодых вишен. Солнце пронизывало насквозь каждый вишнёвый листок, и чудесный зелёный матовый свет сыпался сквозь вишни на чёрно-зелёные листья сирени. Михалчевский лёг на завалинке; глаза нырнули глубоко в ту зелёную красивую уютную тень, и в том переливе тени с солнечным светом он только и видел чудесный образ Василины.
"Мать понапрасну боится Василины. Разве может быть недобрым человек с такой чарующей красотой, с такими весёлыми, добрыми, детскими глазами?"
А те дивные весёлые глаза, обведённые плотными блестящими, как жемчуг, веками, будто всё смотрели на него из мягкого света, лившегося сквозь блестящий вишнёвый лист на густые кусты сирени, на зелёную траву.
Михалчевский едва дождался вечера.