У неё появилась мысль, что Михалчевский пришёл к ней, а не к Василине. Она начала вертеть головой и надувать губы.
— Отчего тебя, Иван, никогда не видно на музыках? — сказала Мария, моргнув на него одной бровью.
— Когда нет времени ходить. В будни работа, а в воскресенье надо отдохнуть.
— Ты приходи к нам да найми нам музыкантов, тогда мы попляшем, а ты посмотришь,— сказала Мария, наклонив голову и поглядывая на Михалчевского как-то исподлобья, из-под бровей.— Чего тебе сидеть со старой матерью? Возле старых и сам состаришься, а возле молодых и сам помолодеешь.
— Да я ещё не очень старый,— сказал Михалчевский, косясь на Василину,
— Вот то-то, Иван! Не засиживайся возле матери и липни больше к нам, тогда, может, к кому и прилипнешь. Приходи в воскресенье на музыки, и погуляем,— сказала Мария и будто бы потёрла рукой лоб. Она пригладила пальцами брови.
— Когда будешь трезвая, тогда и музыкантов найму,— сказал Михалчевский.— А вы, Василина, будете танцевать в воскресенье?
— А почему бы и не потанцевать? Только и нашего, что натанцуемся да напьёмся,— сказала Василина.
— А почему же "напьёмся"? Разве нельзя гулять, не выпивая?— спросил Михалчевский,
— Почему не пить, коли поят, уж не знаю, добрые ли, лихие ли люди,— сказала Василина.
— Наверное, лихие,— грустно отозвался Михалчевский.
— Только вот что, Иван: как будешь идти к нам, то бери в руки добрую палку, потому что кругом нас парни, как густая туча,— сказала Мария, откинув голову назад и запыжившись.
— Я и без палки сумею обойтись. Мне бы хотелось поговорить с вами без тех густых туч,— сказал Михалчевский.
— А если хочешь обойти те густые тучи, так выходи в это воскресенье в панский сад. Мы там будем гулять в воскресенье после обеда, пока соберутся музыканты. Там гуляют фабричные господа и паничи, и те за нами ухаживают, вот что! — сказала Мария, крутанув головой и совсем придвинувшись к Михалчевскому.
Михалчевский едва вытерпел. Мария дышала на него каким-то чадом, как старая горилочная бочка. Он встал, взял шапку и попрощался.
— Выходи же к нам в садок, а если хочешь, то приходи к нам и на вечерницы. Да не забудь принести медяников и грецких орехов,— крикнула с порога Мария,
— А ты всё-таки любишь медяники, а? — крикнул из-за ворот Михалчевский.
На дворе стало темнеть. Михалчевский пошёл огородами вдоль самой Роси. Тропинка вилась высоко над скалами по зелёному косогору, то выбегала на вершину скалы, стлалась по камням, то снова спускалась в маленькие впадины. Внизу глубоко мерцала вода. На дворе было тихо и тепло, а на сердце у парня было ещё теплее. Любовь заливала его душу теплом тихого летнего вечера. Он пришёл домой и сел на завалинке. Старая Михалчевская вышла из хаты и вынесла на завалинку ужин. На Михалчевской была одежда, как на простых сельских молодицах. Только широкий складчатый воротник перкалевой рубахи, платок на шее, платок на голове, завязанный просто, без очипка, отличали её от сельских молодиц. Она постелила на завалинке рушник и поставила ужин. Михалчевский снял жупан и бриль, взял несколько ложек еды и положил ложку на рушник.
— Почему ты, сын, не ешь? — спросила его мать.
— Что-то мне не хочется есть,— тихо сказал сын.
— Где это ты, сын, так долго задержался? — спросила мать.
— Гулял. На дворе так хорошо и тепло. Я заболтался с людьми в местечке,— сказал сын.
Мать пошла в хату и легла спать, а сын ещё долго сидел на завалинке и всё думал, склонив голову. Над чёрным высоким берегом Роси чернели деревья в садах, словно тёмные зубцы были вырезаны на горячем красноватом небе. Белая церковь на скале была слегка облита розовым отблеском. Внизу возле церкви на лоснящейся воде чернел посреди Роси паром, а на нём едва мерцала белая рубаха паромщика у каната. Рось млела тихим оливковым светом между чёрными скалами, словно засыпала, дремала. А в душе у Михалчевского любовь разгоралась всё больше и больше. Образ Василины не сходил с его мысли.
"Наверное, Василина была несчастлива, если не хочет ничего рассказывать о себе. Неужели же я возьму её за себя, не разузнав, кто она и откуда она?" — думал Михалчевский, глядя на тихий свет вечернего неба.
Над красноватым, словно раскалённым в огне, небом на западе блестела вечерняя звезда. Перед Михалчевским будто блеснули круглые весёлые чёрные Василинины глаза. Он словно заглянул в эти чудесные глаза.
"Кто бы она ни была, какая бы она ни была, а я буду любить её до конца своего века. Недобрый человек не мог бы смотреть на меня так ласково и весело, да ещё такими чудесными глазами",— подумал Михалчевский, тяжело вздохнув.
Неделя тянулась для парня, как век. Он едва дождался воскресенья, нарядился и пошёл в церковь. Воскресенье было ярмарочное. Большая церковь была совсем пустая, только у стен жались старики, старухи и маленькие дети. Ярмарка недалеко от церкви гудела, как рой пчёл, и этот гул вливался в церковь через открытые двери. Михалчевский пересмотрел всех людей. Василины в церкви не было.
Сразу после обеда, нарядившись и причесавшись, Михалчевский пошёл в панский садок. Он перелез через перелаз возле самой церкви и пошёл с крутой горы узкой тропинкой в сад. Панский сад был совсем запущен. Молодой польский пан жил за границей и только на несколько месяцев приезжал наведаться в имение. Садок рос на воле в глубокой долине. Та долина была не больше чем широкая расселина в каменистой почве. Долина то сужалась между каменными стенами, то расширялась между крутыми косогорами. А по дну той долины шумела маленькая речка Боровица по каменному дну, падая с камня на камень, и вливалась в Рось под самой высокой скалой. Вся долина заросла высокими старыми вербами, осокорями, акациями, липами и тополями. Роскошное дерево тянулось вдоль воды вверх, сколько было в нём силы. Осокори и вербы гнёздами густых зелёных ветвей поднимались выше скал. Местами деревья раскидывали свои вершины над скалами по зелёной траве. Над крутыми, как стены, скалами сверху был посажен дикий виноград. Целые кудели, целые гнёзда густого винограда цеплялись за вершины зелёных деревьев, прорывались сквозь них и свешивались вниз по каменным стенам, как роскошные девичьи косы, как руна дорогого зелёного шёлка. Тонкие кончики винограда были жёлто-зелёные и свисали с серых скал, местами заросших зелёным бархатным мхом, как нити, как кисти бархата на дорогой зелёной ткани. Над густыми зелёными массами деревьев кое-где выскакивали вверх высокие тополя, ровные и тонкие, как восковые свечи. Одна-единственная дорожка, когда-то вымощенная кирпичом, теперь наполовину заросла зелёным мхом, то вилась вдоль самой Боровицы, то шла местами под самой каменной стеной, прикрытой сверху гнёздами ветвей и винограда. Свет солнца едва пробивался через листву и падал на дорожку капельками золота. Под самыми скалами стояла густая тень. Какая-то дивная свежесть была разлита под теми скалами, завешанными сверху зелёными занавесями из винограда и листвы...
Вот дорожка вышла из-под скалы на маленькую долину, покрытую акациями и густыми старыми клёнами, и снова побежала под скалы, в пещеру. Камень выдвинулся из горы, как шапка, и прикрывал сверху угол между двумя каменными стенами. Дорожка из пещеры круто повернула на каменную дорогу по каменным, нарочно положенным ступеням и дошла до ворот старого, древнего, чуть ли не в руинах, костёла с двумя башнями, обведённого высокой белой стеной...
Садок был заброшен. Трава росла вдоль речки по долине, как на сенокосе. Заячий салат, фиалки покрывали долину круглыми, как пятаки, листьями. Над речкой вырывались между камнями пучки осоки и жёлтых водяных лилий. А сверху, на всю долину, на садок лилось роскошное ясное сияние, освещало густые липы и акации, бросало снопы огня в чащу, на самую речку, на зелёный ковёр из листьев, на серые камни, повсюду разбросанные в речке и вдоль речки. Свет падал на брызги белой волны, что лилась по камням, и волна блестела в густой зелёной тени, как снопы серебра и хрусталя.
Михалчевский перелез в панский садок, стал на горе и начал оглядываться во все стороны. Неподалёку сидела кучка парней в праздничных чёрных жупанах. Парни играли в карты, а недалеко от них пели девушки, играя в жельмана. Михалчевский сошёл ниже на одну скалу и глянул вниз. Сквозь деревья светилось дно долины. Там, где Боровица вливалась в Рось, сидели над водой парни и маленькие мальчики с удочками. Дети ловили в Боровице раков, хватая руками под камнями. За Боровицей на камнях сидела кучка девушек и молодиц и смотрела на Рось. Михалчевский обвёл глазами всех. Между ними не было ни Василины, ни Марии. Он сошёл вниз в садок по широким ступеням, сложенным из камня, и пошёл по дорожке под скалами. Прошло несколько фабричных панков и господ, а Василины не было.
"Не вышла Василина ко мне. Наверное, забыла о своём обещании. Но, кажется, Мария не из таких: не забудет",— подумал Михалчевский, тихо идя под скалами по дорожке. Вода в Боровице тихо шумела по камням и наводила на его душу грустные думы. Под одной скалой был словно брошен длинный камень. Он тонул в траве и в зелёном сыром мху. На том камне сидели рядом две молодицы, словно выставились напоказ. Цветастые платки на головах очень заметно мелькали среди листвы. Белые пиковые керсетки, белые рубахи с вышитыми рукавами бросались в глаза издалека, как первый снег. Михалчевский узнал Василину и Марию. Обе они словно не замечали его, сидя к нему боком, смотрели на зелёный лесок за рекой и лузгали семечки.
Михалчевский подошёл к молодицам и поздоровался. Мария покраснела. Василина глянула на него глазами и опустила длинные ресницы на щёки.
— Что это ты, Иван, так долго задержался? — спросила его Мария.— Может, тебя мать не пускала?
— Разве я маленький,— сказал Михалчевский.
— Садись возле нас! Или, может, ты и молодиц боишься, как боишься девушек,— затараторила Мария и подвинулась к Василине так, что чуть не столкнула её с камня.
— Вот ещё! Чуть не столкнула меня в траву,— отозвалась Василина, улыбаясь.
Михалчевский немного постоял, подумал, а потом взял да и сел с того конца, где сидела Василина, на самом краешке камня, и его плечо коснулось Василининого плеча. Василина повернула к нему голову и глянула ему прямо в глаза.
Михалчевский почувствовал, что у него грудь будто замлела. В густой тени, в тихом свете, что лился сверху сквозь листву, Василина показалась ему ещё красивее.