I
Звенигородский уезд — пышный уголок Украины, край садов, Шевченкова родина! Пышная Шевченкова песня вылилась из роскошного края, украшенного чудесными старыми садами.
От самого берега Роси, к югу, где Каневский уезд граничит со Звенигородским, начинается такой рай, какого трудно найти на Украине. Мелкие и крутые горы от самой Роси идут будто крутыми волнами. По крутым горам, по глубоким долинам местами зеленеют дубовые и грабовые старые леса. Все сёла сплошь будто залиты старыми садами, едешь сёлами, словно густыми лесами: по обе стороны улиц повсюду стоят сады, как зелёные стены. Большие черешни и груши совсем закрывают белые хаты. Село Кереливка, где жил и бедствовал Тарас Шевченко, всё утонуло в старых садах, словно в большом лесу.
Какие пышные сёла в этом краю бывают весной, когда зацветают сады! Одно село совсем ушло в глубокую долину и будто утонуло в белом цвету садов, как в молочном озере; другое стоит на покатой горе и красуется в яблонях да черешнях против солнца, словно белое марево в прозрачной мгле. Там где-то на широкой долине разлился длинный пруд; кругом пруда над самым берегом белеет полоса вишнёвых и черешневых садов. Пруд блестит на солнце, словно зеркало, вставленное в серебряные рамы, закутанные дорогой белой прозрачной тканью. А там дальше, среди зелёного леса в долинке, стоит хуторок в садах,— и кажется, будто среди леса вспыхнуло белое пламя, а большие груши и яблони, кое-где разбросанные между зелёными грабами, стоят в цвету, словно серебряные канделябры, расставленные по лесу.
Из таких пышных садов вылетел, как соловей из рощи, Шевченков гений, и его песня так же поэтична, как те сады в весеннюю пору.
Недалеко от Кереливки стоит маленькое село Комаровка. Дорога в село идёт с такой крутой горы, что, едучи, нужно вставать с воза, чтобы не перевернуться. Под самой горой блестит пруд. Возле пруда плотина, обсаженная вербами. В конце плотины стоит мельница с чёрными колёсами. Вода льётся на колёса сверху, обливает их белой пеной и падает длинными прядями в глубокую долину. Вокруг пруда растут старые сады. Вся Комаровка совсем утонула в садах. Нигде не видно ни хат, ни поветок. Только синий дым из труб над зелёным морем показывает на те места, где стоят хаты. Густые ветви свесились с плетней на улицу и совсем закрыли хаты. Только местами сквозь листву белеют стены хат, лоснятся против солнца окна или кое-где под ветвями сереет клуня. Едешь селом, и тебе кажется, что едешь лесом. Деревья в садах старые, толстые; черешни большие, как дубы, груши — как липы, раскидистые яблони — густые, как руно.
Вся долина заросла садами, словно обвилась густым хмелем. Вокруг села поднимаются покатые горы с трёх сторон. Горы покрыты садами, а там, выше, сады сходятся со старым дубовым лесом. Лес обступает село, словно густая зелёная туча. Среди этого зелёного моря на пригорке будто плывёт в зелёных волнах новая небольшая белая церковь с одним широким куполом и тонкой колокольней.
В Комаровке, как и в других небольших сёлах того края, люди очень похожи друг на друга: и мужчины и женщины одинаковые ростом, высокие, стройные станом. Все люди красивые, чернявые, с тёмными глазами. Взглянешь на людей, и кажется, будто все они между собой братья и сёстры, будто они родились от одной семьи.
Все хаты в Комаровке немалые, чистые, со светлицами. Народ не бедный, даже зажиточный. В урожайный год садовина даёт немалую выгоду. Комаровские люди возят чудесные груши и сливы-венгерки в Киев, в Кременчуг и в другие степные города и привозят домой немало денег.
В конце села, в самой глубине яра, где сады сходятся с лесом, стоит хата Прокопа Паляника. Хата прячется в густом старом саду. Высокие черешни, густые сливы совсем закрывают её своими ветвями. С улицы только видно край белой стены да одно окно. По двору растут большие, как дубы, груши и черешни. Хлевы и поветка покрыты ветвями старых яблонь. Двор зарос спорышом, и только возле поветки да возле яслей волы и овцы немного вытоптали землю.
Однажды после Пасхи, чудесным весенним утром, вся Паляникова семья высыпала из хаты во двор. Паляник возился во дворе возле воза; его жена, Одарка, вышла из хаты и протянула руку к старому корявому стволу сухой груши, где на сучках висели горшки: она искала глазами какой-то горшок. Старшая Паляникова дочь, Василина, подметала возле порога сор. На завалинке сидело рядом восьмеро детей, малых да маленьких. Малые дети грелись на весеннем солнце и громко щебетали, словно птички. Утро было тихое, пышное, тёплое. Весеннее солнце заливало золотом лес и сады. Птицы так и кричали в лесу. Соловьи так и заливались в садах.
Паляник, и его жена, и Василина, и все дети были очень похожи между собой. У всех были чёрные тонкие брови, блестящие тёмные волосы, круглые карие глаза. Но старшая дочь Василина была на диво хороша. Широкий высокий и белый лоб блестел против солнца, словно белый цветок, а на нём будто были нарисованы тонкие брови, чёрные, словно шёлковые шнурки, ровно отрезанные с обеих сторон. Под бровями блестели круглые, весёлые, тёмно-карие глаза, такие весёлые, что из них будто лилась радость, лился смех. Тонкий ровный нос светился на солнце, а пышные полные и немалые губы выступали вперёд, словно розовый бутон. На тонкой шее чернел шнурок с дукатом и краснели мелкие хорошие бусы. На голове чернели, даже лоснились против солнца, две толстые косы, перевитые красными лентами. Румянец, едва заметный, разливался по щекам.
На улице неожиданно заиграли музыканты. Скрипка задробила казачка, будто птичка защебетала; вторая скрипка гудела на низких струнах, а бубен гудел и бренчал, так что эхо гудело в лесу. На улице затарахтели возы, загомонили люди, расхохотались девушки.
— Что это такое? Откуда это взялись музыканты? — сказала Паляничиха.
— Не справляет ли, часом, кто свадьбу? — отозвался к жене Паляник.
— Да ведь сегодня будний день,— отозвалась Василина, и её весёлые круглые глаза заблестели и замигали. Губы улыбнулись, и, казалось, будто вместе с губами засмеялись брови на чистом лбу, засмеялись круглые глаза, засмеялись мелкие зубы, засмеялись и красные бусы на шее, будто и они обрадовались.
— Вот уж диво так диво! — проговорила Паляничиха и направилась к плетню, чтобы заглянуть на улицу.
А музыканты всё играли и играли где-то далеко в яру, в густых садах. Решето звенело и гудело, то стихало немного, будто где-то играли в хате, то снова неистово бренчало и грохотало, будто его кто колотил качалкой. Музыканты приближались к Паляниковой хате. Уже был слышен на улице шум, гам! Где-то далеко тарахтели конские возы. Погонщики кричали на коней, свистели, щёлкали кнутами. И вдруг вместе с музыкантами запели девушки, словно вечером на улице: "И шумит, и гудит: мелкий дождик идёт".
Все Паляниковы дети сорвались с завалинки, словно воробьи, кинулись к плетню и повылезали на плетень. Василина стремглав побежала к воротам.
Шум приближался. Из-за угла вылетела пара коней, а за конями показался длинный немецкий фургон. На передке сидели музыканты и играли. На полудрабке торчал, как петух на насесте, жидок Лейба, длинный да сухой, как комар, в пёстром шлафроке и в чёрной картузе. Чёрная борода торчала клином вперёд; длинный сухой нос будто нацелился клюнуть в затылок одного музыканта. С полудрабка болтались длинные концы пояска, пришитого сзади к шлафроку на талии. За первым фургоном выкатился из-за угла второй. На обоих фургонах было полным-полно девушек и парней. Девушки и парни сидели на соломе на дне фургонов, подогнув ноги, обсели и полудрабки, словно куры насест. Погонщики свистели, щёлкали кнутами по коням. Барские сытые да резвые кони гарцевали. Лейба подпрыгивал на полудрабке, так что у него борода тряслась.
Фургоны поравнялись с Паляниковыми воротами и остановились. На околице залаяли собаки, повскакивав на плетни. Во всех дворах зашевелились люди и сбежались к воротам. Детвора облепила плетни, повылезала на поветки. Появилось какое-то зрелище, неслыханное и невиданное в Комаровке.
Жид повернулся к Паляниковым воротам и начал выкликать точь-в-точь так, как выкликают деды на ярмарках.
— Мир крещёный, все люди добрые! Послушайте, что имею сказать. Пан Ястшембский, журавский посессор, зовёт вас к себе на работу, на свёклу, даёт по восьми гривеннику в день на его харчах; для девушек и парней будут дважды в день играть музыканты, да ещё и фургонами привезут обратно домой! — выкликал Лейба таким чистым украинским языком, что, закрыв глаза, можно было бы подумать, будто выкликает на ярмарке какой-нибудь дед.
— Садись, чернобровая, на воз да поезжай к нашему пану на свёклу,— крикнул Лейба Василине,— будут у тебя деньги, хлеб, соль, да ещё и музыканты на закуску.
Василина покраснела, как маков цвет. У неё глаза заблестели. Девушки, парни, музыканты, шум, хохот, шутки — всё было как-то по-праздничному. А музыканты снова ударили казачка: скрипка снова запела, а решето снова забренчало. У Василины даже ноги задрожали от желания пуститься в пляс.
— Ой матушка, серденько! Пустите меня на свёклу,— сказала Василина матери.
— Как же ты поедешь не пообедав? — спросила мать.
— Ой матушка! Не хочу я и обедать. Бросьте мне в сумку кусок хлеба да сала, и с меня будет. Ей-богу, поеду! Вон и Марина, и Олена, и Гапка, и Одарка. Пустите меня хоть на один день,— просилась Василина.
Девушки с воза увидели Василину и начали кричать ей и звать её.
— Прокоп! Пустишь Василину? — спросила Одарка у мужа.
— Да мне всё равно, пусть едет. Журавка не за горами. Деньги нужны. Едоков много. Пусть едет зарабатывать. Всё-таки журавский посессор платит больше, чем наш пан,— сказал Паляник.
Василина бросилась в хату, схватила сумку, бросила в неё краюху хлеба и побежала к воротам.
— Да возьми же сапку! Не пальцами же будешь подсапывать свёклу! — крикнула ей мать и подала ей сапку.
Василина мигом схватила сапку, перескочила через перелаз и так быстро побежала к возам, что сгоряча на перелазе потеряла сумку с хлебом.
— Сумку уронила! Василина! Вернись да возьми сумку! Вот какая торопыжка! — закричали и засмеялись девушки на возу.
Василина схватила сумку и, как птица, вихрем влетела на фургон туда, где было погуще девушек. Она едва приткнулась между ними на полудрабке.
Из других дворов выходили девушки и парни и садились на фургоны. Фургоны, полные челяди, тронулись с места. Музыканты снова заиграли. Погонщики свистнули.