Девушки запели вместе с музыкантами. Собаки снова залаяли, побежали вдогонку за лошадьми. Одна собака вцепилась зубами в Лейбины завязки и чуть не стащила его с воза.
Фургоны повернули за Паляниковой усадьбой и скрылись в зелёном лесу, словно нырнули в какую-то зелёную пещеру. Музыканты загудели глуше под густыми дубами. В селе снова стало тихо. Солнце грело и сияло, и опять в садах стало слышно громкое щебетанье птиц и пение соловьёв.
Фургоны еле продвигались по узкой дороге под нависшими ветвями. Дубовые ветки цепляли девушек по лицу. Девушки хватались за нависшую листву, рвали её и бросали в парней. Одна толстая ветка захватила целый ряд девушек и, будто метла, смела их с полудрабка. Девушки посыпались вниз. В лесу поднялся крик и хохот. Фургоны выехали на гору и с крутой горы покатились вниз. Лошади понесли. Девушки снова будто посыпались с полудрабков в воз. Лейба не удержался и тоже свалился сверху на кучу. Парни дёргали его за халат, за длинные завязки. На возах поднялся такой хохот, такой крик, что было слышно до самого села. А музыканты всё играли и играли, скрипки визжали, решето гудело и бренчало.
На горе за лесом развернулось ровное, как скатерть, поле, а за полем снова зазеленел небольшой дубовый лес, ровный, как стена. За роскошными нивами пшениц и ржи зеленели барские свёклы сплошь до самого леса, сколько можно было окинуть глазом. Молодая майская ботва блестела на солнце, как зелёное море, а дубовый тёмно-зелёный лес казался высоким, крутым, скалистым берегом. То были свёклы журавского посессора Станислава Ястшембского.
Далеко, у самого леса, желтел на солнце длинный шалаш, крытый свежей соломой. Фургоны повернули узкой межой к тому шалашу. Из Журавки катили два таких же фургона с девушками и парнями, но без музыкантов, а из-за леса, из соседнего села, ещё катили лошади с фургонами и направлялись к шалашу.
Возле шалаша поднимался вверх синий дым: там был вкопан в землю котёл, а под котлом в яме горел хворост. В котле грелась вода. Какой-то мужчина возился возле котла: он готовил полольщикам кулеш.
Фургоны съехались к шалашу. Девушки и парни высыпали с возов на землю, как мошкара. Барский эконом, молоденький, загорелый панич, показал полольщикам делянки на свёкле. Девушки и парни стали длинными рядами, и началась работа. Лейба и Сруль, которых парни прозвали барскими есаулами, пошли выносить из шалаша харч: пшено, соль, хлеб, лук и даже сало.
Солнце высоко поднялось вверх. Полольщики продвигались по свёкле всё дальше и дальше. Позади них обозначались на чёрной, как бархат, земле ровные рядки свёклы, будто кто разложил на пашне нити зелёных бус. Повар сварил кулеш, а Лейба и Сруль резали хлеб, расставляли миски и раскладывали ложки. Лейба крикнул полольщикам, и длинные ряды девушек и парней зашевелились и будто посыпались к шалашу. Полольщики расселись возле мисок и набросились на жиденький кулеш. Девушки хватали, аж губы себе обжигали, потому что музыканты уже играли казачка. Некоторые бросали недоеденное кушанье, бегом кидались к музыкантам и начинали метелицу. За метелицей пошёл казачок да гопак! Некоторые охочие парни пристали к девушкам, и среди поля в рабочее время начались такие танцы, словно где-то на свадьбе. Девушки даже не чувствовали, что у них болели ноги от работы. Весёлые музыканты дразнили их, как малых детей сладкими пряниками. Паны с жидами хорошо знали, чем можно ударить по молодым нервам, и играли на тех нервах казачка, от которого перепадало в их карманы немало денег.
Недолго девушки танцевали. Эконом велел снова за работу. Музыканты замолчали. Лейба и Сруль улеглись под возом в холодке и только поглядывали на полольщиков и на полольщиц.
— Ну и хитрые же вы жиды! — крикнул один парень.— Развалились, как те кабаны. Лейба! А ну-ка иди свёклу полоть.
— Чего тебе надо? Поли себе на здоровье! — отозвался Лейба да и заснул, раскинув руки по траве.
Девушки и парни пололи свёклу, а жиды спали, аж рты пораскрывали. Мухи облепили Лейбу, облепили ему глаза, чернели под глазами, словно вторые брови, облепили кругом рот, лазили и вылезали изо рта, словно пчёлы из улья. Лейба сквозь сон клацнул зубами, перекусил с десяток мух, половину проглотил, половину выплюнул и снова раззявил свою вершу. А девушки пололи да пололи, ещё и весёлые песни пели.
Солнце скатилось за лес. Погонщики поймали лошадей и запрягли. Музыканты снова ударили казачка. Девушки сбежались, побросали сапки, взялись парами и опять пошли кругом в метелице. Они танцевали до тех пор, пока совсем не утомились, и, едва дыша, расселись на возах.
Лейба увидел Василину на полудрабке, долго присматривался к ней, а потом спросил:
— Как тебя, девушка, зовут, ну-ка скажи!
— А тебе зачем? — спросила Василина и расхохоталась.
— Может, хочешь к ней сватов засылать? — сказал, улыбаясь, один парень, искоса поглядывая на чёрные весёлые Василинины брови.
— Ты что, сдурел! У меня есть жена и дети,— сказал жид,— да как тебя, девушка, зовут? — снова спросил Лейба.
— Ну, Василина,— сказала она, смеясь.
— А как тебя дразнят? — снова спросил Лейба.
— Вот привязалась привяза! Не спрашивай, а то скоро старый будешь.
— Эй, Лейба, побойся! Погоди, расскажу я твоей Суре,— снова отозвался один парень.
Лейба присмотрелся, что Василина была очень хороша собой. Он знал, что пан Ястшембский очень любит красивых наймичек: девушек и молодиц.
Возле шалаша стояло восемь длинных фургонов, усаженных людьми. Музыканты и жиды сели на тех возах, что ехали в Журавку, где жил посессор. Погонщики погнали лошадей. Музыканты заиграли. Фургоны тронулись с места и разъехались от шалаша во все стороны. На всех фургонах запели девушки, а скрипки выли, как бешеные, решёта звенели и гудели среди тонких девичьих голосов.
Уже солнце село за лесом. Два фургона скатились с горы и въехали в Комаровку. Снова на улицах залаяли собаки, застучали колёса, засвистели погонщики. А девушки пели да пели, будто возвращались со свадьбы.
Василина перескочила через перелаз, а мать уже насыпала в миску галушек и вынесла во двор.
Семья села вокруг порога. Паляник сел на пороге. Паляничиха поставила миску на круглом камне возле порога, прикрыв его рушником. Василина села ужинать, подогнув под себя ноги, и только теперь почувствовала, что у неё ноги стали будто деревянные: затекли и онемели, и болели. Семья поужинала и сразу легла спать. Василина легла в хате на лавке. В хате всё затихло, только под окнами гудели хрущи и бились о стёкла. А у Василины в ушах всё звенело и гудело решето, всё выли, как бешеные, скрипки. Вот уже она зажмурила глаза и начала дремать. Хрущ загудел и ударился в окно, и Василине показалось, что на двух скрипках сразу порвались струны, а решето лопнуло посредине, стало большим ртом, облепленным мухами, и тот рот проглотил Лейбу, только его тонкие ноги задёргались. Василина заснула тяжёлым, крепким сном, словно умерла.
— Василина! Вставай, уже не рано! — будила мать дочь.
Василина спала как убитая.
— Василина! Вставай-ка да гони овец к стаду! — сказала мать и тряхнула Василину рукой.
Василина вскочила как перепуганная. Ей приснилось, что она сидит на полудрабке на фургоне. Кто-то словно дёрнул её за полу. Она упала с полудрабка на землю и... проснулась.
На дворе совсем рассвело. Василина чувствовала, что ей ноги словно кто полил целебной водой: ноги уже не болели. Она вышла во двор. Небо было ясное и синее, и глубокое. Вокруг села на горах зеленели сады и леса, покрытые росой. Птички щебетали. Соловьи пели, так что по садам разливалось пение.
У Василины мелькнула первая мысль в голове о музыкантах, о девушках, о парнях. Вчера на свёкле были парни из всех ближних сёл. Сколько она видела девушек и парней! "Ой, если бы и сегодня поехать на свёклу!" — думала Василина, отгоняя овец к стаду.
Не успела Василина вернуться к своему двору, а в селе, где-то далеко-далеко в садах, снова завыли, как бешеные, скрипки, снова зазвенело решето, снова загрохотал весёлый поезд и завыла собачья свора.
— Ой мама! Скорей бы обедать, потому что уже фургоны ездят по селу,— сказала Василина матери, входя в хату.
— Неужто ты снова поедешь на свёклу? — спросила её мать.
— Поеду, лишь бы только отец пустили. Всё-таки надо заработать денег на бусы,— сказала Василина.
В хату вошёл Паляник. Василина снова начала проситься у него на свёклу.
— Да мне всё равно, поезжай,— сказал Паляник Василине,— только зарабатывай деньги не на свои девичьи прихоти, а на уплату податей. Вон видишь, сколько вас у меня! Есть кому, а работать — не так уж много.
В Комаровке, как и везде по сёлам в том краю, люди имели немалый доход с садов. Паляник в иной год зарабатывал довольно денег на садовине. Люди неохотно шли к панам на заработки, да ещё к тем, что давали небольшую плату. Но за два года до того садовина не родила. Своего поля не хватало довольно хлеба на пропитание и на уплату податей. Паляникам приходилось искать заработков.
Василина бросилась к печи, насыпала в миску сырого борща, отколупнула ком недоваренной каши и села у стола обедать, торопясь и запихиваясь.
— Это ты к работе или к музыкантам так торопишься? — спросила у Василины мать.
— Да не спеши так, а то измажешься или и подавишься! — сказал отец. — Эти чёртовы музыканты совсем вас сбивают с толку. Ты только, Василина, не очень-то шути с парнями. Кто их знает, какие там люди наезжают из других сёл.
Василина ела и не слышала, что говорил отец. На улице снова ударили в решето. Брязкальца забренчали. Василина бросила на стол ложку, схватила сапку и выскочила из хаты.
— Тьфу на тебя, девка! Ну не хитры ли, к чёрту, паны? Нашли для вас приманку и игрушку! — сказал Паляник, усмехаясь.
Над зелёными густыми садами в долине поднялась пыль, словно густой дым: то ехали фургоны. Василина выбежала из хаты, стала у ворот и выглядывала на улицу. Из-за угла выбежал Лейба, прыткий и тонкий, как козёл, и побежал в один двор. Лейбина острая борода торчала клином вперёд, будто хотела вонзиться в плетень. Козырёк смотрел на небо, а тонкий пёстрый халат летел сзади, будто гнался за Лейбой, мотаясь на воздухе. Штанины были заткнуты в голенища, и тонкие, словно козьи, ноги так быстро дробили по улице, будто Лейба собирался прыгнуть через плетень прямо во двор. Лейба покричал, покричал во дворе, снова выскочил со двора через перелаз и побежал к другим воротам зазывать девушек и парней.