Только высокий белый лоб, чудесные ясные синие глаза и красные полные, небольшие, как у панны, губы выдавали его аристократическую красоту. Густые мягкие волосы на голове, лохматые, как грива, да длинные усы, опущенные вниз, делали его совсем похожим на польского помещика-шляхтича.
— А идите-ка сюда! Молодицы, девушки! Подходите ближе да выбирайте себе на спидницы и на юбки! — крикнул Ястшембский совсем так, как лавочники в лавках зазывают к себе мужиков.
Молодицы и девушки робко вошли в канцелярию. Одна толкала другую вперёд, и каждая пряталась за спину другой.
— Смелее! Чего же вы боитесь? Я не волк, не съем вас! — сказал пан.
Молодицы и девушки уже смелее вошли в хату, а дальше не утерпели и рассыпались по комнате, как овечки по лугу. Красные, зелёные материи, красивые платки тянули их к себе, как чары. Парни стояли у порога и только косо поглядывали на смушковые шапки и на красные пояса.
— Ой хороша же материя! — так и взвизгнула одна молодая молодица.— Такая красная, аж в глазах рябит.
— А что? Отрезать тебе на спидницу или на юбку? — спросил Ястшембский у молодицы и ущипнул её за руку.
Молодица взвизгнула и захихикала, прикрываясь рукавом.
— Ой, хороша же будет спидница! Отрежьте мне, пан, хоть и на две спидницы,— просила молодица.
— А будешь у меня работать всё лето и осень на копке свёклы? — спросил пан.
— Ей-богу, буду, только отрежьте,— сказала молодица.
— Смотри же! А как возьмёшь гостинец да пойдёшь работать к другому арендатору, то я церемониться не стану: посреди улицы сорву с тебя спидницу да ещё и нагайкой отхлещу. Слышишь, молодица!
— Ни к кому не пойду,— сказала молодица,— а, может, сестра, взять себе платок! — сказала молодица одной девушке.— И до чего же красивые платки! Таких платков и в Богуславе, и в Лысянке не найдёшь.
— Я возьму себе на спидницу вон того красного,— сказала девушка.
— То и я возьму на спидницу,— сказала молодица.
Ястшембский отмерил аршином им обеим красной материи на спидницы.
Девушки ходили от одной материи к другой, трогали руками, тайком смачивали слюной и тёрли в пальцах, чтобы попробовать, не линяет ли краска, и выбирали себе, кто на юбку, а кто на спидницу. Василина стояла посреди комнаты и не знала, какую материю себе выбрать. Она ещё сроду не имела ни одной ни спидницы, ни юбки из такой чудесной материи. У неё глаза разбегались от одной материи к другой. Она не знала, взять ли себе зелёное, красное или жёлто-оранжевое.
— А ты, Василина, выбрала уже себе на спидницу? — спросил её пан и ущипнул за щёку.
Василина выросла в маленьком селе, в лесу, и не привыкла к таким панским шуткам. Она ответила ему грубо, будто парню.
— Отстаньте! Чего это вы ко мне лезете?
— Вот какая недотрога! Чего ты так брыкаешься? — сказал пан, смеясь, и снова ущипнул её за плечо.
— Отвяжитесь от меня! — крикнула Василина на всю хату.
Все в хате засмеялись.
— Вот какая ты дикая! А как с тобой парни шутят, то ты, верно, не брыкаешься? — сказал пан.
— Господи ты боже мой! Разве я лошадь, чтобы брыкаться,— снова дико крикнула на всю хату Василина.
Парни расхохотались; девушки прикрывались рукавами.
— Красивая девушка, да любит кобениться,— сказал пан,— вот я тебе отрежу на спидницу этой красной материи, так, может, ты перестанешь лягаться.
Василина взглянула на красные роскошные цветы, разбросанные по зелёному полю, и утихомирилась.
— Ну что? Отрезать на спидницу? — спросил пан.
— Да уж отрежьте,— сказала Василина.
— А будешь работать у меня всё лето? — спросил пан.
— Да уж буду,— сказала Василина, не сводя глаз с цветов.
Василине показалось, что те цветы даже запахли, как в огороде.
— Может, ты у меня наймёшься в птичницы? Умеешь курам корм давать? — спросил пан.
— Ещё бы этого не умела,— сказала Василина.
— Ну, так как же будет? Наймёшься ко мне, Василина? — спросил пан.
— Как отец скажут, то, может, и наймусь аж осенью, потому что теперь надо зарабатывать деньги на подушное; теперь отец не пустят,— сказала Василина.
— Ну, приходи ко мне с отцом осенью да и становись в службу.
Молодицы и девушки опять заулыбались и позакрывались рукавами.
— Как поступишь ко мне в службу, то я тебе ещё отрежу на юбку или на керсет вот этой материи,— сказал Ястшембский, показывая на высокую конторку, на которой висела очень красивая материя с красным мелким маком и розами по чёрному полю.
Василина взглянула на ту материю и не могла отвести от неё глаз. Чудесные красные маковки словно цвели, как в огороде, в зелёной листве, а между теми венками вились переплетённые с листьями красные розы и бутоны. Она очень любила цветы, ленты и красивые материи, а у отца не на что было справляться и наряжаться.
— Ну, а вы, хлопцы! Выбирайте себе, кто шапку, а кто пояс,— сказал пан парням.
Парни стояли у порога и вели себя куда не так смело, как девушки. Ястшембский снял шапку с колышка и насунул на голову одному парню.
— Что, хороша шапка? — спросил пан у парня.
— Конечно хороша,— сказал парень.
— Как будешь у меня работать всё лето, так возьми эту шапку в гостинец,— сказал пан.
— А чего же! Как дадите, пан, шапку, так буду работать, потому что мой отец не хочет покупать мне новую шапку,— сказал парень.
— Да как наденешь эту шапку, так все девушки на селе с ума сойдут,— сказал пан.
Парень улыбнулся, косо взглянув на девушек, взял шапку и поблагодарил. Ястшембский раздал парням шапки и пояса и запер контору. Василина несла в руках кусок новой свежей материи и не могла на него налюбоваться.
Молодицы и девушки вышли за двор и всё разглядывали свои гостинцы. Василина пошла домой через плотину и в одиночестве под вербами ещё раз развернула материю и приложила к своему стану. Ей показалось, что она вся зацвела цветами, как калина на лугу. Василина, идя через плотину, обернулась, взглянула вверх, где зеленел панский садок, и ей показалось, что вся гора будто была покрыта красным маком и розами. Вышла она за село, взглянула на зелёное поле,— и там словно цвели розы. А пышное солнце сияло на садках, на вербах, на пруду. Вода блестела, как золото. Жаркое солнце дразнило молодую душу. Весь свет словно разом зацвёл розами и маковками перед глазами молодой девушки.
"Как наймусь к пану да заработаю денег, то куплю себе десять ниток хороших бус, справлю красные сапоги, накуплю новых цветов и лент, да так наряжусь, что все парни на селе с ума сойдут",— думала Василина, идя в Комаровку лесом.
Василина отдала отцу деньги и рассказала, что арендатор хочет нанять её в птичницы или даже в горничные.
— Не пущу я тебя в наймы к панам,— сказал отец,— если хочешь, то нанимайся к мужику.
— А разве ж мужик даст ей в год двадцать карбованцев? — сказала Паляничиха.— Девушке нужен кожух и бусы, надо и о рушниках думать. Не сегодня-завтра к ней придут сваты. Пусть нанимается, коли подворачивается хорошая служба.
Паляник не любил панов, однако знал, что жену трудно переговорить, и только махнул рукой.
Василина всю весну ездила на свёклу и часто ночевала в шалаше.
— Ой, хорошо на свёкле! — хвалилась Василина девушкам. — С кем хочу, танцую, с кем хочу, гуляю, и никто за это не спрашивает, и никто за это не бранит.
Прошли жатва, и Василина упросила мать, чтобы она отвела её в службу к журавскому арендатору. Паляничиха повела дочь в Журавку. Они вошли с Василиной в панские покои и поклонились пану.
Ястшембский увидел Василину с матерью, улыбнулся, но прикинулся серьёзным человеком и начал разговор.
— А что, молодица, пустишь ли в наймы свою дочь? Мне нужна наймичка и в покои, и к птице. Если хочешь, то нанимай дочь на год.
— А что же вы, пан, дадите на год? — спросила Паляничиха.
— То дам, что и другим даю: я плачу наймичкам двадцать карбованцев да ещё даю юбку или какую другую одежду,— сказал пан.
— Я прошу вашу милость, чтобы вы прибавили юбку, да ещё две сорочки,— сказала Паляничиха,— а коли ваша ласка, то ещё накиньте день пахоты. У нас волов только одна пара.
— Этого, молодица, нельзя. Мне волы и самому нужны, а если хочешь, я ещё прибавлю сапоги. Правда, девушка, сапоги лучше пахоты, да ещё если, не дай бог, красные?
Василина улыбнулась и опустила глаза вниз. Ястшембский не сводил с неё глаз. Её чёрные тонкие брови гнулись дугами вверх, а чёрные длинные ресницы опускались будто колёсиками вниз. Василина была пышна, как роза.
— Ну, пусть будет и так,— сказала Паляничиха.
— Раз так, то и могорыч запьём,— сказал Ястшембский и велел Одарке вынести бутылку водки.
Запили могорыч. Паляничиха поблагодарила и пошла домой. Василина пошла в пекарню. В пекарне была кухарка Ярина и дробинница Олена, полная, белокурая, маленькая ростом молодица. Все они очень неласково поглядывали на Василину. Ярина как-то с пренебрежением попросила Василину сесть.
Через час вошёл в пекарню Ястшембский и велел Василине становиться горничной, а Одарке — ключницей. Одарка насупилась и покраснела.
— Что, Василина, есть у тебя хорошая одежда? — спросил пан.— В покои тебе надо принарядиться в хорошую одежду.
— Что на мне, то и есть,— сказала Василина,— мать принесут завтра мою праздничную одежду.
— Ну, ничего; я тебе справлю в покои одежду, лишь бы только меня слушалась,— сказал пан.— Будешь меня слушаться? — сказал пан и ущипнул Василину за плечо.
— Одарка! Найди скорее Василине юбку, цветы да ленты,— сказал пан Одарке,— да позабирай то, что теперь на ней.
— Конечно! Пусть Ярина найдёт. Я не знаю, где она их спрятала,— сказала Одарка с большим раздражением.
— Не дури, Одарка, да ищи: пусть девушка принарядится, потому что, может, сегодня гости приедут; да найди и красные сапоги,— сказал пан.
Ястшембскому хотелось поскорее нарядить Василину в новую красивую одежду, в цветы и ленты, и посмотреть на неё прибранную. Он велел Василине переодеться, обуться в красные сапоги и подавать в покои самовар.
— Бери же да ставь самовар, ведь ты же горничная, или как,— сказала со злостью Одарка.
Василина покраснела, взяла с лавки самовар и не знала, что с ним делать: сняла крышку и конфорку, вытащила кран и положила на лавке. Молодицы смеялись.
Ярина была добрее Одарки и показала Василине нехитрое дело с самоваром. Самовар закипел, и Василина отнесла его в покои и поставила на столе.
Ястшембский велел ей подогреть и вытереть стаканы, а сам сел у стола и не сводил с Василины глаз.
На дворе вечерело. Солнце стояло над самым садком и через открытые в садок окна заливало светом всю большую комнату.