Не одна девушка в селе плачет из-за него. Берегись, Василина!
Василина и впрямь смутилась. Какой-то страх напал на неё, будто окатил холодной водой.
Ночь опускалась на садки, на пруд. Вода под мельничными колёсами сильно гудела и шумела среди вечерней тишины. Василь обнял Василину и прижал к себе. Василина чувствовала, что её сердце было спокойное, как тихая вода в пруду, её лицо было холодное; она неожиданно почувствовала, что у неё душа холодеет к молодому Василю.
Василь недолго стоял с Василиной; они быстро разошлись, будто Василина спешила к панскому двору.
"Я уже не так люблю его, как любила под зелёным дубом возле куреня,— думала Василина, тихо идя ко двору.— Что-то у него стали не такие красивые губы, что-то у него так глубоко запала переносица, и лицо стало почему-то короткое. Или он был болен, или исхудал..." — размышляла молодая девушка, возвращаясь ко двору.
Василина пришла во двор. Уже совсем смеркалось. Панский дом белел в темноте: окна чернели даже в пекарне... а из пекарни слышалась скрипка... Василина отворила дверь в сени, из хаты был слышен шум, хохот, а скрипка визжала да щебетала. Отворила она дверь в пекарню — оттуда хлынул свет широкой волной. Окна были завешены свитками.
На столе горели две свечи. Стол был застлан скатертью. За столом сидела Одарка рядом с мельником с панской мельницы. Ярина сидела в конце стола, а напротив неё на скамье сидел писарь из конторы. Второй писарь играл на скрипке, а Олена подавала на стол тарелки и миски. На столе стояла большая миска вареников в масле, тарелки со сметаной, молочная каша. Перед мельником стояла бутылка водки. Мельник, здоровый, черноусый и полнолицый мужчина, наливал в чарку водку и угощал Одарку и Ярину.
Василина вошла в хату и не знала, где стать, где сесть.
— Здорова будь, чернобровая! — крикнул из-за стола мельник.— А иди к нам, да садись возле нас, да выпей с нами по чарке.
Василина стояла посреди хаты и не знала, куда приткнуться.
— Какая-то она гордая да важная,— отозвался писарь.— Просим ужинать!
— Ужинайте на здоровье, спасибо! — робко отозвалась Василина.
— Да садись же, Василина, не будь такой важной,— сказала Ярина и немного подвинулась.
Василина села возле стола и не знала, есть ей или не есть. Писарь набросал вареников в тарелку и поставил перед Василиной.
— Погоди-ка, пан писарь! Надо же угостить девушку,— сказал мельник, подавая Василине чарку водки.
Василине почему-то было стыдно. Она отвернула лицо и закрылась рукавом.
— Вишь, как отворачивается! А если б я был молодой, то, может, и прижалась бы ко мне,— сказал мельник.
— Да выпей же, коли тебя просят,— отозвалась из-за стола Одарка,— ишь какая ты и вправду важная!
— Да спасибо, я не пью водки,-сказала Василина,
— Знаю я, как девушки не пьют! При людях нельзя, а за дверью, да ещё с парнями, то и можно,— сказал мельник.
— Выпей, Василина, а то ещё выдашь нас,— сказала Олена.
Василина взяла чарку, приложила её к губам и выпила полчарки. Крепкая водка обожгла во рту, как огонь. Молодая девушка закашлялась. Все засмеялись.
— Ого-го! Видно, что первинка,— загрохотал мельник, как мельничное колесо.— А ну, хлебни ещё раз так, чтобы видно было дно.
Все пристали к Василине. Она и вправду хлебнула до дна, и у неё сразу закружилась голова, а на душе стало почему-то так весело, что она громко засмеялась.
— Ги-ги-ги! Мать Каленика привела, да не скажу, как зовут,— загоготал, как гусак, один писарчук и протянул руку, чтобы приударить за Василиной. Василина так потянула писаря по руке ложкой, что он аж зашипел.
— И лёгкая же у тебя ручка! А ещё и молодая! Что же будет, как состаришься?
Долго вся челядь пила и ела, а потом напилась и вышла из-за стола.
— А поведи нас, Одарка, в панские покои,— стал упрашивать мельник.
— Ой, боюсь! Ещё, чего доброго, панич приедет,— сказала Одарка.
— А как приедет, так мы разбежимся,— сказал писарь,— пойдём да поиграем на том фортепьяне, а вы, молодицы, потанцуете.
— А и правда пойдём,— закричали молодицы.
Молодицы взяли свечи и повели гостей в покои. Писарёк сел за фортепьян и ударил по клавишам. Старые клавиши зашипели, как гуси. Струны зазвенели, как на цимбалах. Пьяный писарёк не играл, а просто мелко бил кулаками по клавишам, куда попадал. Молодицы пошли по зале козачка. Мельник развалился на широкой старомодной канапе и вылупил пьяные глаза на молодиц. В зале поднялась пыль. Струны под кулаками писаря аж стонали, аж квакали, а молодицы скакали по хате, словно где-нибудь в шинке.
— И хорошо же лежать на этой сучьего сына постели! — крикнул мельник и растянулся во всю длину канапы, как гора. — Кажется, лежал бы тут до самой смерти.
Одарка одурела без меры, вскочила на канапу и начала выбивать тропака. Василину разобрала водка. На неё нашла охота танцевать. Ярина схватила её за руку и потянула в танец.
— Вот играет панский оброк в бесовых молодицах,— сказал мельник, глядя на танцы и прыжки. На дворе залаяли собаки. На улице что-то загрохотало. Мельник, как ошпаренный, вскочил с канапы. Одарка соскочила с канапы на помост так легко, что чуть не проломила досок, крышка от фортепьяна стукнула. Писарёк отворил окно и прыгнул через окно в садок; за ним прыгнул второй писарь, а мельник, совсем пьяный, застрял в окне, зацепившись ногой за косяк, да и полетел головой в цветы. Одарка закрыла окно и кинулась в пекарню. Миски с варениками, тарелки, бутылки, всё будто летело на крыльях со стола под печь, под лавку. Одна миска с варениками не успела убежать под лавку и вскочила в помойницу. Сытые вареники удивились, что недавно плавали с головой в масле, а теперь почему-то очутились в помоях.
Василина перепугалась насмерть, хватала всё со стола и прятала под лавку, вместе с миской стянула со стола скатерть и засунула в печь. Перепуганная бутылка водки соскочила со стола вслед за скатертью и покатилась по земле. На лавке осталась писарева скрипка. Ярина схватила её, бегала с ней по хате, не зная, куда её деть, а потом засунула в печь в золу.
— Не дай бог, Василина! Не признавайся паничу, а то будет нам, будет и тебе,— сказала Одарка.
Василина побледнела как смерть, стояла, сложив руки, и тряслась. Она впервые в жизни впуталась в беду против своей воли и чуть не плакала.
Заскрипели сенные двери, затопали в сенях люди. Одарка схватила свечу и вышла в сени. Ястшембский пошёл в покои.
— Тьфу! Что это так воняет в покоях? То ли табак, то ли селёдка? Поотворяй, Одарка, окна! — сказал панич.
Одарка поотворяла все окна, только боялась открыть то окно, через которое повыскакивали писари с мельником.
— Поотворяй все окна, потому что там сзади едут гости,— сказал Ястшембский.
Вскоре во дворе опять загрохотала бричка, и в покои вошли близкие соседи Ястшембского, молодые паничи из мелких помещиков, пан Хшановский и пан Прушинский.
Ястшембский похвастался им, что нашёл себе такую девушку-красавицу, про которую ни в сказке сказать, ни пером описать. Молодые паничи нарочно приехали посмотреть на Василину. Они жили у родителей и часто приезжали к одинокому Ястшембскому подуреть на свободе.
В зале зажгли свечи. Молодые паничи закурили сигары, разговаривали и посвистывали, ходя по хате.
Молодицы вбегали в гостиную по делу и без дела и шатались по покоям. Паничи шутили с ними и заигрывали.
— А где же, пан Ястшембский, твоя Василина? Может, спит, зачарованная в каком-нибудь дворце среди густого леса? — спрашивали паничи у Ястшембского.— Нельзя ли, часом, её разбудить.
— Одарка! Позови поскорее сюда Василину,— сказал пан Ястшембский.
Одарка пошла в пекарню и позвала Василину. Василина не хотела идти и упиралась.
— Да иди же! — толкала её Одарка.— Чего ты боишься? Разве они тебя съедят, что ли.
Одарка втолкнула Василину в залу. Василина стала у порога.
Хшановский взял свечу, подошёл к Василине тихонько, как кот к мыши, и посветил ей в лицо. Василина отвернула лицо к стене и закрылась рукавом.
— Да не стесняйтесь же, повернитесь ко мне! Вот какие вы стыдливые! — шутил Хшановский и всё оттягивал Василинину руку за рукав.
Из-под белого рукава блеснули две чёрные брови, как две радуги, и пара чудесных глаз.
— Хороша, хороша девушка, да только брыкливая,— говорил панич и всё оттягивал Василинину руку за рукав.
— Отцепитесь! А то как дам, так и перевернётесь! — дико крикнула Василина.
У Василины ещё и до сих пор гудело в голове от чарки водки. Она махнула на панича рукой и задела его рукавом по лицу. Сроду Василина не видела такого нескладного лица, какое было у молодого Хшановского. Перед ней стоял молодой панич, высокий, как тростинка, тонкий, как доска, с маленькой головой, с длинноватым лицом, таким бледным и жёлтым, как у слабой панночки. Бледные розовые губы были тоненькие. Из-под тонких рыжеватых бровей едва были заметны светло-серые глаза, такие серые, будто Хшановский был совсем без глаз. Над губами торчали, словно обсосанные, маленькие усики, а рыжеватая редкая бородка разделялась на два длинных клинышка и вся светилась насквозь. Сквозь бороду было видно все челюсти и подбородок и даже воротнички. Василине почему-то показалось, что то стояла на задних лапах мышь, у которой облезла шерсть. Лицо у Хшановского так светилось, будто было налито водой. Василина посмотрела ему в глаза и даже немного испугалась. Ей почему-то показалось, что это нечистая сила.
Не успела Василина отвести глаза от Хшановского, а к ней подошёл со свечой пан Прушинский, уже не очень молодой панич, здоровый, широкоплечий, с большой головой, с целой гривой крепких волос на голове, с роскошными чёрными бровями на высоком лбу. Всё его лицо дышало силой, мужественной красотой.
— А чего это ты прячешься от нас? Спатоньки хочешь или кушать? — сказал пан Прушинский и повернул Василину к себе лицом.
Василина уже не имела силы отбиваться. Паничи разглядывали бедную девушку, куря сигары и пуская дым ей в лицо.
— Одарка! Ты бы нам подала чего закусить! — крикнул Ястшембский.
— Так дайте ключи от кладовой,— сказала Одарка.
Через час в гостиной на столе стояли те вареники,
что не доели писари с мельником, ветчина, селёдка, стояли бутылки с водкой и винами. Вокруг стола вились молодые красивые молодицы, а Василина всё стояла в уголке, отвернувшись к стене. Прушинский лежал на канапе и пускал изо рта дым в потолок рядом мелких кружков; Хшановский лежал в кресле, задрав тонкие, как палочки, ноги на спинку стула, а Ястшембский сидел верхом на стуле.
— За то, что вы меня ждали и спать не ложились, вот вам, молодицы, по чарке,— сказал Ястшембский.
Одарка подошла к столу и, хохоча во весь рот, выпила чарку до дна.