Целая туча длинных лент посыпалась со спины на плечи, на грудь, на руки. Казалось, будто она запуталась в лёгком облаке из широких лент и никак не могла из них выпутаться. Широкие ленты, как паутина, осыпали её лицо, обвивались вокруг тонкой шеи, падали на бусы, на дукачи и снова взлетали, как бабочки, и садились на голову, цеплялись за плечи, липли к стану, обвивались вокруг рук красными, зелёными гадюками. Василина вся пылала. Её щёки горели. Среди туч густого дыма она казалась чем-то лучшим, чем простая девушка. Казалось, она летала где-то высоко в синих облаках, вилась в воздухе в небе, а лёгкий ветер играл её лентами и цветками...
Ястшембского разобрало. Он не стерпел, вскочил с канапе и побежал к Василине, пританцовывая на ходу совсем по-парубочьи, чтобы схватить её и прижать к себе... Что-то скрипнуло сенными дверями и вкатилось в прихожую, как копна; за первой копной вдвинулась в двери вторая копна. Обе фигуры и впрямь были похожи на копны сена ночью среди степи, сверху припорошённые снегом. Они стояли, как неживые, и вытаращили глаза на дверь, открытую в залу...
То были две тётки пана Ястшембского, старые панны. Старшую звали Ядвига, а младшую Юзефа. Ядвиге стукнуло сорок пять лет, а Юзефе минуло тридцать. Они собрались ехать в Богуслав в костёл, думали заехать туда засветло и переночевать у своей приятельницы, но их застигла в дороге метель. Дорогу совсем замело. Погонщик сбился с пути, долго блуждал по чистому полю, насилу нашёл дорогу, и панны завернули на ночь к своему племяннику в Журавку.
Ястшембский велел батраку Миките запереть ворота и никого не пускать во двор; но Микита понял его слова так, чтобы не пускать только чужих. Он давно знал паничевых тёток и был готов отпереть перед ними панские амбары и погреба, не то что ворота. Санки тихонько въехали во двор.
А дикий бал как раз разгорелся. Василина очаровала всех танцами. Все паничи стояли и рты поразевали. Василина кружилась по хате с Одаркой, взявшись накрест руками, то снова расходилась с нею и тихо переходила залу дробушками.
Ястшембский затопал каблуками следом за Василиной. Тоненький Хшановский и сам разохотился и стал пританцовывать, стоя посреди хаты. Дым стоял в зале, хоть топор вешай. Яркий свет лился от свечей и светил на балет.
Ядвига и Юзефа вошли в прихожую, заглянули в залу и никак не могли разобрать, что это делается в зале у племянника. Они увидели посреди залы Василину, как паву, убранную в ленты и цветы; увидели Одарку, Ярину и Олену. Все четыре танцевали по зале и кружились. Обеим паннам показалось, что Ястшембского нет дома, что слуги влезли в покои и танцуют с погонщиками. И вдруг глядь! Против Василины выступает Ястшембский и топает каблуками, а там дальше выплыла из тумана пышная фигура Прушинского, а возле стола танцует тоненькими козьими ножками пан Хшановский...
Тётки поразевали рты. Они испугались. У них разум был такой же тёмный, как и у сельских баб. Им показалось, что по степи водила их нечистая сила и завела к себе на бал в какие-то дебри; показалось, что танцуют не девушки, не молодицы, не паничи, а черти, перекинувшиеся людьми. У Ядвиги и у Юзефы похолодело в душе. Они думали, что черти подскочат к ним, потянут в танец, что они будут танцевать до света, а как только петухи запоют,— и покои, и свет, и люди исчезнут, и они останутся в болоте посреди леса.
— Пресвятая дева Мария! — проговорила Ядвига и перекрестилась.
— Во имя отца и сына и святого духа! Во веки веков, аминь,— перекрестилась Юзефа.
А покои и люди не исчезали. Василина плыла по зале, как туча среди неба, позолоченная светом солнца, Одарка кружилась с Яриной, взявшись руками за плечи, а за фортепьяном сидел пан Мошицкий и играл: "И шумит, и гудит, мелкий дождик идёт!"
Ядвига издали смотрела через дверь, а потом осмелилась, подошла ближе и заглянула через порог, высунув в залу закутанную голову.
Первым увидел её Мошицкий. Он сидел за фортепьяном как раз против двери, увидел какую-то чёрную копну, сверху перевязанную белой перевязью, крикнул и перестал играть.
Все перестали танцевать и обернулись к двери. В дверях стояло что-то широкое и чёрное, за ним что-то другое, ещё шире и ещё чернее. Обе фигуры были очень похожи на монахинь в широких мантиях и клобуках.
— Какой чёрт впустил этих монахинь! — крикнул со злостью Ястшембский.— Чего вам тут надо! Хозяина нет дома. Заезжайте себе на ночь к попу или в шинок.
Ястшембский думал, что это ввалились монахини, которые собирают на монастырь.
— Стасю, что это такое! — крикнула Ядвига.
— Стасю, что это у тебя за бал! — крикнула Юзефа.
Если бы из могилы встали отец и мать Ястшембского и пришли к нему в гости, он не испугался бы так, как испугался своих тёток. У него затряслись ноги и руки. Он побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел, хотел что-то говорить,— язык не поворачивался во рту,- хотел сдвинуться с места, ноги не слушались его. Он стоял, как столб, и смотрел на две чёрные фигуры с белыми перевязями на лбах.
— Ой, караул! Приехали тётки Ястшембского,— запищал Хшановский Прушинскому и толкнул его локтем.
— Чтоб вас проклятые ведьмы! И притащились, будто им нарочно кто-то дал знать про наш бал,— сказал со злостью Прушинский.
Молодицы увидели тёток и сейчас же их узнали. Они все с испугу кинулись назад в двери и спрятались в кабинете Ястшембского. Василина постояла, постояла, посмотрела на старых панн и тоже вскочила в кабинет, ещё и дверь притворила. Кабинет был за залой. Из него нельзя было выйти в пекарню иначе как через залу.
Ястшембский опомнился, схватил со стола свечу и побежал в прихожую. Лицо у него было сладкое и ласковое, а в душе он клял тёток на все заставки.
— Добрый вечер, мои дорогие тётки! Вот спасибо вам, что вы заехали ко мне, а у меня гости, мои дорогие, мои милые! — говорил Ястшембский, чмокая по нескольку раз руки тёток.
"Чтоб вас волк в лесу съел. И приволоклись, проклятые ведьмы! Ещё теперь начнут читать мне нотации",— думал Ястшембский, говоря тёткам комплименты.
Другие паничи кинулись и сами в прихожую и начали распаковывать панн.
— И пан Прушинский тут! — закричали звонкими, но не очень тонкими, горловыми голосами старые панны,— Очень рады, очень рады, что увиделись с вами так неожиданно...
Обе панны очень любили Прушинского, уже доходящего панича, но красивого, здорового и весёлого. Каждая из них надеялась выйти за него замуж.
— Я словно знал, что вы сегодня заедете к племяннику! — сказал пан Прушинский.— Мне словно ангел с неба говорил сегодня всё утро: "Запрягай коней, Прушинский! Запрягай коней да поезжай в Журавку". Вот я взял да и приехал. И не ошибся.
Обе панны ласково улыбнулись.
Паничи вчетвером насилу развёртывали старых кокеток. Они были наверчены в шубы, в бурнусы, в кофты, в толстые платки и платочки, как египетские мумии. Паничи накидали целую кучу одежды, будто в хате разделось двадцать мужиков. Панны развязали белые платки со лбов, потом развязали большие тёплые платки, потом меньшие чёрные платки, и снова на их лбах забелели белые платочки, а на шеях тёплые и мохнатые боа. Ястшембский насилу стянул с них бархатные на лисьем меху сапоги, а в тех сапогах были ещё тёплые башмаки.
Вскоре отворилась дверь, и погонщик, осыпанный снегом, с отлогой на голове, насилу влез в двери с целой охапкой ящичков, коробок, круглых, и длинных, и куцых. Панны начали рассматривать коробки, считать их и не досчитались двух бумажных коробочек с перчатками и лентами.
— Кондрат! Ты не всё забрал из санок; ещё нет вот таких двух маленьких коробочек: одна маленькая, а другая малюсенькая!
— Ей-богу, нет! Я все санки вытряс,— отозвался Кондрат, у которого эти коробки, как и сами злые панны, колом стояли в душе.
— Не выдумывай и иди поищи. Может, где вытряс в снег,— сказали панны.— Стасю! Пойди, сердце, да поищи те ящички, потому что с этими глупыми батраками только беды наберёшься.
Бедный Стась выскочил в одном сюртуке во двор. Метель выла, как собака. Снег сыпался со стрехи, как сухой песок. Стась с Кондратом перегребли весь снег вокруг санок и не нашли тех ящичков. Вынесли из пекарни кочерги и фонари, снова перегребли кочергами сухой снег и всё-таки нашли белые коробочки. Стась дрожал, как в лихорадке. Старые тётки поблагодарили его.
Тем временем паничи шныряли по зале в тучах табачного дыма, а молодицы притаились в паничевом кабинете и не знали, как оттуда выскочить. Прушинский вскочил в тёмный кабинет так, что его не заметили панны, и начал нарочно выгонять молодиц и щипать их. Молодицы бегали по тёмной комнате, словно в жмурки играли, а потом Одарка не выдержала и кинулась напролом через залу и прихожую; за ней побежала Ярина, потом Олена, а за Оленой — Василина. Все были прибраны по-праздничному, а Василина прямо сияла цветами и лентами. Старые панны вытаращили на них глаза.
— Да много же ты, сердце Стасю, держишь наймичек,— сказала старшая, панна Ядвига.
— Да ещё и красивых! У тебя, сердце Стасюня, не плохие наймички, а эта девушка, так просто на диво красавица,— отозвалась Юзефа, поглядывая на паничей.
— Аж четыре! — словно про себя сказала Ядвига.
— Потому и кавалеров четыре,— как-то против воли вырвалось у Юзефы, и она покраснела до самых русых кос.
— Девушка! Вернись-ка сюда! — крикнула Ядвига Василине.
Василина вернулась из-за порога.
— Разложи сейчас, сию же минуту, огонь и поставь к огню утюги, да выгладь нам платья, а молодицы пусть снимают свои уборы и принимаются у печи: надо приготовить гостям ужин и...
— Пусть вам гладит платья кто хочет, а я не буду,— отрезала Василина.
Панны и Ястшембский вытаращили на Василину глаза.
— Почему же ты не будешь гладить? — спросила Юзефа.
— Пусть Одарка или Ярина вам гладят, а я вам не наймичка,— сказала Василина и побледнела в лице.
Она искренне любила Ястшембского, знала, что Ястшембский любит её, и считала себя чем-то выше простой наймички. Грубый тон старой панны обидел её.
— Не выдумывай невесть чего! Снимай эти золотые цветки и ленты да принимайся у печи. Ты наймичка,— так и знай свою службу. Нечего тебе танцевать в покоях под фортепьян,— сказала со злостью старая панна, завидуя красоте простой мужички.
— Не вы, пани, покупали мне эти золотые цветки и ленты, не для вас я их и сниму,— сказала Василина, стоя у порога.
Ястшембский закипел, как кипяток.