Василина жалобно посмотрела ему в глаза. Она думала, что Ястшембский её пожалеет, прижмёт к себе. А он усмехнулся и только проговорил: "Да и хороша же ты, Василина, и молодицей, как хороша была девушкой". Сказал эти слова и пошёл себе в покои, посвистывая.
— Чтоб над тобой смеялись все люди вовеки! — сказала Василина и почувствовала в душе, что перестаёт любить Ястшембского.
Целый день Василина не выходила за двор. Она пряталась от людей. Ей казалось, что все люди будут смеяться над нею. Платок на голове давил её, как камень.
Настал вечер, печальный; страшный вечер. Василина украдкой пошла в садок, вышла на гору и невзначай взглянула на синий далёкий лес вокруг родного села. Она вспомнила отца и мать.
— Свет мой ясный! Как же я теперь вернусь к отцу, к матери? Что они мне скажут? Что скажут обо мне комаровские люди! Лучше бы я на свет не родилась!
Василина стояла под грушей. На дворе темнело. Густая тень под деревом чернела, как среди ночи. Василина прислонилась к груше и будто задремала. Стыд, жалость и ненависть к Ястшембскому отняли у неё память. Она стояла ни жива ни мертва. Перед нею в долине темнел густой роскошный садок, покрытый последним отблеском заката, а ниже, в долине, едва мерцала в пруду вода, отражая красноватое небо. В садке было тихо, как в хате. Под грушей было темно, как ночью.
Перед Василиной будто солнце блеснуло среди неба и залило какую-то долину чудесным ранним светом. Василина узнаёт широкую комаровскую долину, всю залитую садками в белом цвету. Роскошные яблони и груши в цвету будто шевелятся, плывут по воде, дрожат в лёгком тумане. Вот перед нею плывёт, словно по воде, отцовский садок, а посреди садка хата. Хата в белых вишнях, перемешанных с серебром и туманом, легко шевелится и всё плывёт и плывёт тихо, как дивный сон. Смотрит она, а посреди садка стоит она сама, у неё вся голова в вишнёвом цвету, а на плечах висят красивые, широкие и длинные ленты до самой земли. Ленты спадают на красные сапоги, на зелёную траву. Она видит себя, словно в большом чудесном зеркале среди зелёного садка и цветов. Смотрит она на себя, а она становится маковкой с зелёным листом, с красными чудесными цветками. Откуда-то взялся Ястшембский и начал обрывать ту маковку; он обрывал листья, обрывал бутоны, а потом начал срывать цветки. Она видела, как Ястшембский вырвал маковку с корнем. У Василины заболела душа. Она вскрикнула и опомнилась.
На небе высыпали звёзды, как золотые семена. Василина взглянула на небо, на звёзды, на садок и узнала панский двор. Где-то далеко на краю девушки пели на улице. Василина задрожала.
"Прощай, моя коса, моя девичья краса! Прощай, моё счастье!" — подумала Василина и пошла в хату.
Ястшембский купил Василине дорогой красный платок с зелёной каймой. Василина не взяла того гостинца. Платок казался ей железными кандалами.
Василина хотела бросить Ястшембского и вернуться к отцу, но одна только мысль об этом пугала её до смерти. Она стыдилась отца, матери, сестёр, девушек, парней... Она боялась, потому что помнила, как карал одну комаровскую покрытку священник, как карала громада. Священник поставил её в церкви перед громадой на колени, ещё и велел держать большую книгу обеими руками. Потом дьячок нашёл где-то на колокольне деревянного змея, из-под старинной статуи архангела Михаила, а священник велел ей обнести того змея вокруг церкви. Старые люди говорили, что надо вывести её на колокольню да избить ремнями от колоколов или, по старому обычаю, забить на ночь в церкви в куну, замкнув руку железной дужкой, прибитой к стене. Василина вспомнила ту страшную куну, о которой рассказывали старые люди, и вся похолодела. В Комаровке, как в маленьком селе, покрытки случались очень редко. Громада карала их ещё древними карами, по старому народному обычаю.
"Боже мой! Куда же мне идти? Где мне деваться?" — думала Василина, ломая руки.
Тем временем Ястшембский всё ездил и ездил к панне Брониславе. Тётки заверили его, что у неё есть деньги, а приказчик Лейба разузнал через своих приятелей на Волыни и в Бердичеве, в каких банках лежат её деньги и даже сколько их.
По Журавке прошёл слух, что Ястшембский скоро женится. Он уже начал разгонять своих молодиц: отослал Одарку и Ярину и однажды сказал Василине, что она хорошо бы сделала, если бы вернулась к отцу в Комаровку.
— Я в Комаровку сроду-веку не вернусь,— сказала Василина,— хоть вы меня убейте, а домой я не вернусь.
— А куда же ты денешься? — сказал Ястшембский.— У меня тебе нельзя больше оставаться. Может, у тебя есть в Журавке или в каком-нибудь другом селе какая-нибудь тётка-вдова или дядина?
— Нет у меня ни тётки, ни дядины. У меня есть только родная мать, но к матери я сроду не вернусь,— сказала Василина.
— Так иди себе к каким-нибудь людям, что ли. Уж я тебе не позволю долго у меня служить. Скоро я женюсь. Ко мне приедет молодая жена. Разве можно тебе тут оставаться, да ещё с ребёнком? — сказал Ястшембский.
Василина побледнела, как смерть. У неё под глазами легли синие полосы. Если бы у неё была сила, она бы задушила Ястшембского своими руками.
— Зачем же вы меня трогали, если теперь выгоняете из своего дома? Зачем же я вас так верно, так искренне любила? — сказала Василина, плача.
Василина вошла в пекарню и за слезами света не видела. На дворе залаяли собаки. Олена кинулась к окну, взглянула и проговорила:
— Василина! К тебе идут отец и мать!
Василина задрожала, кинулась в покои и через стеклянную дверь выскочила в садок. Она услышала голос своей матери. Тот голос казался ей божьей карой. Она бросилась бежать, перебежала через грядки цветов, побежала садком, перелезла через плетень и бросилась бежать по улице. Ей казалось, что за нею кто-то гонится, вот-вот поймает её и накажет страшной карой. Она выбежала за село и остановилась за последним садком, за рвом.
Паляник и его жена пришли в пекарню и спросили о Василине. Олена сказала, что Василина только что выбежала из хаты и побежала в покои. Паляник осмелился пойти в покои, спросил Ястшембского, куда делась Василина. Ястшембский сказал, что она вбежала в горницу, выскочила в дверь и побежала в садок.
Паляник и Паляничиха пошли с Оленой в садок, обошли его дважды кругом, прошли вдоль и поперёк, звали Василину, кричали. Василины нигде не было. Бедные люди догадались, что Василина от стыда прячется от них. Мать начала плакать.
— Боже мой милосердный! Только бы не сделала с собой какого беды! Ещё утопится или повесится,— говорила сквозь слёзы Паляничиха.— Скажите Василине, будьте ласковы, пусть она возвращается домой. Я ей худого слова не скажу,— просила Паляничиха Олену.
Долго сидели Паляник и Паляничиха, опустив головы, а Василины не было. Уже на дворе начало смеркаться, уже ночь опустилась на землю, а Василина не возвращалась. С тяжёлой думой пошли они домой и сказали, что придут на другой день.
Тем временем Василина выбежала за село, миновала выгон и остановилась. Перед нею стлались три дороги. По какой дороге бежать? Куда идти? — спросила она у себя вслух, ломая руки. — Где мне деваться, куда спрятаться?
Василина стала у рва под садком и смотрела на дороги, будто хотела спросить у них совета. Дороги вились между зелёными нивами, поднимались вверх, снова скрывались в долине, опять поднимались и тонули в дали между рожью и просом.
— Боже мой милосердный! Не дай мне погибнуть. К тебе одному поднимаю руки, тебя одного умоляю,— причитала Василина и тряслась, как в лихорадке.
Она оглянулась на выгон, на село, на улицу. По улице шёл какой-то мужчина рядом с молодицей. Ей показалось, что это идут её отец и мать, гонятся следом за нею, вот-вот догонят её, поведут с собою в Комаровку на позор, напоказ всей громаде, поведут в церковь, где её поставят на колени перед царскими вратами, перед всеми людьми…
У Василины закружилась голова. Она ещё раз взглянула через выгон на улицу; мужчина и молодица всё приближаются к ней, будто уже пустились бежать, уже бегут...
Она бросилась бежать дорогой вдоль рва. Навстречу ей выехала из пшеницы бедка. На бедке сидел Лейба.
— Добрый вечер, Василина! Куда это ты идёшь на ночь глядя? — спросил её Лейба.— Может, убегаешь от пана?
Василина молчала. Она была бледна, как смерть. Ясные глаза блестели каким-то необычайным испугом. Лейба умел читать по людским глазам, как по книгам.
— Может, ты бросила пана? Если идёшь на заработки, то я тебе покажу дорогу,— сказал Лейба.
— Куда я пойду, когда у меня и копейки нет за душой,— сказала Василина.
Василина остановилась и вернулась к возу. Ей так хотелось совета! Ей казалось, что она тонет в реке, что, может, Лейба подаст ей руку и спасёт от смерти.
— Вот слушай. У меня есть знакомый подрядчик на стеблёвских фабриках, Лейзор Рабиненко. Ему надо поставить на заводы рабочих. Если хочешь, я напишу к нему записку, дам тебе в руки, и он тебя примет, хочешь в сахарню, хочешь на суконную фабрику. Там тебе будет хорошо, там ты спрячешься от кого хочешь. На фабриках много всякого народа, да всё чужого. Тебя никто не будет знать, кто ты и откуда пришла. Вот тебе записка к Лейзору.
Лейба вынул из кармана книжечку, написал несколько слов карандашом, вырвал листок из книжечки и отдал Василине. Василина протянула руку и взяла записку. Она хорошо не понимала, о чём говорил ей Лейба.
— Но как же ты теперь пойдёшь? Ты не взяла с собой ничего в дорогу,— говорил Лейба.— Вернись-ка во двор да забери, что там у тебя есть, да попроси у пана в дорогу харчи. Ты слышишь?
Василина едва поняла, что говорил Лейба, и стала снова его расспрашивать. Лейба опять рассказал ей всё во второй раз. Василина опомнилась.
На дворе стало совсем темно. Тьма прибавила бедной Василине смелости.
— Как же я вернусь во двор, когда там меня ждут отец и мать? — сказала Василина.
— Иди ко двору, а я побегу конём вперёд и узнаю, пошли ли они домой или всё ещё ждут тебя,— сказал жид.
Лейба ударил кнутом клячу и побежал в село. Василина ни жива ни мертва пошла следом за ним. Она дошла до двора, а Лейба уже возвращался ей навстречу и сказал, что отец и мать долго ждали, а потом пошли домой, а завтра снова придут за нею.
Лейба уже сбросил свой демикотонный шлафрок и оделся в чёрный сюртук. Он умел подлизаться к посессору так, что посессор отдал ему две журавские корчмы.