Лейба пошёл в гору, уже не ездил по сёлам на фургонах с музыкантами за рабочими, сидел себе в шинке и торговал водкой. На своё место он поставил своих родственников, Гершка и Шулима, выписав их из другой губернии. Гершко и Шулим поселились в Журавке, притулившись возле Лейбы в шинках с целыми гнёздами жиденят. Они стали его помощниками и агентами. Сам Лейба зависел от своего высшего начальника, стеблёвского жида Лейзора Рабиненко, который держал в Стеблеве подряд на заводах по рабочим. Лейзор Рабиненко раскинул свои тайные сети на целые губернии, имел своих подручных на Волыни, на Подолье, в Могилёвщине и Минщине. Все они должны были поставлять ему рабочих за плату с головы. Все они держали в своих руках мужиков за долги и высылали несчастных людей на стеблёвский и другие заводы. Это было тайное жидовское общество с целой ватагой агентов, больших, меньших и самых мелких, которые забирали мужиков в свои руки и вертели ими, как хотели.
Лейба знал, как тяжело приходилось Василине, знал, что посессор прогонит её от себя, знал, что она уже не может вернуться к отцу в Комаровку. Он знал всю Журавку и близкие сёла, знал, что лежит у каждого мужика в кармане, знал каждого нрав, душу и заводил свою жидовскую паутину на всю округу. Василина попалась в ту паутину неожиданно.
— Иди же, Василина, скорее во двор да забирай, что можешь забрать,— говорил Лейба Василине,— потому что к твоему пану уже собираются гости. Уже приехала его молодая панна Бронислава.
Лейба хлестнул кнутиком по коню и поехал улицей. Василина пошла во двор.
На дворе стало совсем темно. На панском дворе стояло много экипажей. Окна в панских покоях были ярко освещены. В покоях играли музыканты. Через окна маячили люди.
Василина вошла в пекарню, разыскала свою одежду, сложила в мешок, взяла хлеба и соли.
— Василина! Куда это ты собираешься на ночь глядя? — спрашивали её слуги. — Подожди до завтрашнего дня.
— Правда ли, что приехала в гости панова молодая? — спросила Василина.
— Приехала с дядьями и тётками. Там такая лохматая да рыжая, что и смотреть противно,— отозвалась Олена.
У Василины сжало сердце. Она забыла в то время об отце, о матери, о своём странствии. В ней проснулось ещё раз сердце, проснулась любовь к Ястшембскому.
— Лохматая, рыжая, противная! Пойду посмотрю на неё! Пойду оборву с её головы патлы, осрамлю пана перед всеми панами,— крикнула Василина и бросилась стремглав в покои.
Дверь в залу была открыта. Яркий свет лился в прихожую. В одной комнате возле залы играли богуславские жидки. Разряженные панны и паничи танцевали. Обе тётки Ястшембского сидели на канапе у стола с родственницами пана Ястшембского. Панна Бронислава танцевала с Ястшембским. Она была вся в розовом. На голове роскошными волнами вились русые локоны, а на локонах будто цвели белые и розовые цветы.
— Которая она? — спросила Василина у Олены в прихожей.
— Вон та, что с ним танцует,— сказала Олена.
Василина, бледная как смерть, исступлённо влетела в залу и стала столбом. Мимо неё пронеслась, как вихрь, панна Бронислава с Ястшембским и повеяло на неё тонкими духами. Василина впилась глазами в её лицо. Если бы могла, она задушила бы её своими руками.
— Рыжие брови! Волосы, как конопля! Глаза, как у совы! Ой и противная же! — зашипела она сквозь зубы.— Разве такие мои брови, мои глаза!
Василина выбежала из залы так же быстро, как и вбежала.
Ястшембский на лету в танце увидел Василину, заметил её страшное, бледное лицо и дикий взгляд и чуть не выпустил из рук панну Брониславу. Он боялся Василины. Некоторые гости, стоявшие близко к порогу, увидели Василину, услышали её слова. Им показалось, что Василина пьяна.
Но Василина появилась и исчезла, как призрак. Она бросилась со двора и побежала ночевать к Одарке, проклиная пана Ястшембского и его двор.
— Противная, рыжая, лохматая, с рыжими бровями! — крикнула она за двором, показывая кулаком на окна.— А я думала, что она красивая!
Если бы панна Бронислава показалась Василине красивой, бог знает, что бы Василина натворила в зале Ястшембского. Счастье Ястшембского, что панна Бронислава показалась Василине противной, рыжей и лохматой.
До самого рассвета играли музыканты, до самого рассвета танцевали гости. Ястшембский увивался вокруг панны Брониславы, рассыпал свою ласковость, сам подавал для неё дорогие яства и напитки, но всё поглядывал искоса на открытую дверь.
Он боялся, что в залу снова вбежит страшная, как призрак, бледная Василина с дикими глазами.
Душа его была очень неспокойна, но совсем не оттого, что он погубил человека, погубил молодость, красоту, честь молодой девушки.
Тем временем Василина упросилась к Одарке на ночь. Она спала ночь, как не спала, и как только начало светать, простилась с Одаркой и собралась в дорогу.
— Будь проклят тот час, та минута, когда я вступила в этот панский двор,— проговорила Василина, выйдя за село.
Она взглянула с горы на далёкий лес. За тем лесом стояла Комаровка. Красное небо светлело и светлело. Лес будто выплывал из тумана. Там за лесом, на яру, в садах стояла родная хата.
— Прощай, мама, прощай, тятя! Я одна виновата, что погибаю. Мама моя, сердце моё! Зачем же я так ранила вашу душу?
Василина заплакала громко, как плачут малые дети, ещё раз взглянула на синий лес и пошла дорогой, слёз не вытирая.
А утро разгоралось, как золото на солнце. Небо краснело, как розы в саду. Птички щебетали. На дворе пахло прохладой и полевой травой. И в небе, и на земле было разлито роскошное счастье пышного летнего утра.
Василина не шла, а бежала. Ей казалось, что отец и мать на рассвете придут за ней в Журавку, расспросят и будут догонять её. Она всё оглядывалась назад на дорогу, потому что теперь боялась отца и матери, как своих врагов.
Повеял ветер со стороны восходящего солнца. Перед Василиной из-за густой ржи пышно выкатилось солнце и облило зелёные нивы красным огнём. Свежий ветер охладил её горячее лицо, высушил слёзы. Она пошла тише и в полдень вошла в большое село.
Посреди села над прудом стояли высокие ивы. Василина села под ивами и отдохнула, съев кусок хлеба. Только она поднялась на ноги и нагнулась, чтобы закинуть узел на плечи, как почувствовала, что в ногах не стало силы. Василина села на траву и испугалась так, что не могла перевести дух. Ивы стояли у самой дороги. Мимо неё шли и ехали люди.
— Боже мой! Куда мне деваться, что мне делать? — говорила Василина, ломая руки.
По дороге ехал мужик на лошадёнке. Василина через силу осмелилась спросить, далеко ли до Стеблева.
— Ещё далеконько. Если пойдёшь пешком, то дойдёшь разве что завтра,— отозвался с воза мужик.— А тебе надо в Стеблев?
— В Стеблев, дяденька. Я иду туда на заводы,— сказала Василина.
Мужик взглянул на её бледное измученное лицо и сказал:
— Не дойдёшь ты, небога, до Стеблева пешком. Садись со мной, я тебя довезу. Мне дорога идёт на Стеблев.
Добрый мужик соскочил с телеги, поднял Василину, бросил её мешок на воз и посадил на мешке. Они поехали селом.
Уже солнце стояло на вечернем краю, когда они приехали в Стеблев. Меж высокими ивами были видны два высоких дымовых столба, как две мачты, над зелёными и красными крышами двух сахарных заводов.
— Вот тебе и заводы! — сказал мужик Василине.
— А какие это заводы? Сахарные или суконные фабрики? — спросила Василина.— Мне надо на суконную фабрику.
— Это сахарные,— сказал мужик.— Суконная фабрика на другом конце Стеблева, над Россью. Вот мы будем ехать мимо той фабрики.
Проехали они местечко и снова повернули за выгон на Корсунь. В долине, в скалах, на самом конце местечка, снова поднялся из-за скалы высокий дымовой столб возле длинной высокой фабрики с длинными рядами больших окон.
— Вот тут, молодица, слезай да ступай этой межой, между рожью, то как раз попадёшь к заводу,— сказал мужик.
Василина едва встала с воза, взяла узел, поблагодарила мужика и пошла межой. Межа довела её в долину к самой реке.
Василина упала на камень и оглянулась кругом. Над рекой между скалами стояла высокая большая фабрика, а на скале, на горе стоял такой же большой широкий дом. От него тянулись рядами небольшие белые каменные домики: некоторые прятались в ярах в зелёных ивах, и за ними уже начинались людские хаты. Василина увидела, что очутилась на краю села.
— Куда же мне теперь голову приклонить? К кому мне идти? У кого мне спросить совета? — причитала Василина, оглядываясь кругом.
Вокруг неё было совсем пустое место. Далеко над Россью в поле маячил какой-то магазин из красного кирпича среди ив и густого, как лес, бурьяна, а там, дальше, тянулось поле до крутых яров. За Россью стоял высокий скалистый берег, словно каменная стена с широкими щелями до самой воды. Над скалами зеленела трава и огороды.
Солнце садилось над местечком и бросало между двумя скалистыми берегами пучки красных лучей.
— Боже мой! Проситься ли мне к людям? Пустят ли меня в хату чужие люди? Зачем я не осталась у матери! Меня бы мать спрятала от людских глаз. Она одна пожалела бы меня,— плакала Василина, сидя на камне.— Не пойду я в чужую хату, что бог даст! Лучше тут пропаду в бурьяне. На что мне жизнь?
Василина едва поднялась с места и пошла высокими бурьянами дальше от тропинки. Высокий, как лес, чернобыльник и лопух били её по лицу. От крапивы, от бузины разливался тяжёлый чад в чистом горячем воздухе. Василина с трудом продралась через бурьян и вышла на пригорок, на самый берег. Кучи разбросанных камней остановили её. Один камень выдвинулся из скалы, как большая крышка, и наклонился вниз, словно крыша. Вокруг него росли густые лозы и ивы. По горячему песку, по камням вилась гнёздами ежевика. Густой бурьян был перемешан с лозами.
У Василины не стало силы идти дальше. Она остановилась под скалой, упала в бурьян на песок и застонала не своим голосом...
На землю опустилась тёмная ночь. Густые звёзды высыпали на небе. Внизу, под скалой, между камнями, шумела и булькала вода, падая вниз, словно в горшок, и клекотала, будто кипела в котле. В полночь Василина родила сына. Она лежала без памяти, словно мёртвая, раскинув руки на песке. Тёмная ночь и ясные звёзды прикрыли её стыд, её горе, а шум воды заглушил крик маленького сына... Василина лежала без памяти, словно мёртвая...
Солнце взошло и облило за Россью высокие скалы тихим тёплым светом от верха до самого низа.