Ей показалось, что девушки поют о ней, что они знают, как она родила ребёнка и бросила его в Рось. Она взглянула на девушек, девушки словно поглядывали на неё искоса, и по их глазам будто было видно, что они всё знают, что они видели, как она бросила ребёнка в воду.
У Василины затряслись руки. Она выпустила из рук ножницы. Ножницы звякнули о столик. Все взглянули на неё.
У Василины забилось сердце, а потом словно замерло. Она похолодела, села на скамью и опёрлась на столик. У неё закружилась голова, в ушах зазвенело. Натянутое белое сукно перед её глазами стало зелёным, а потом синим и затряслось, как лист на ветру.
"Боже мой! Это ты меня караешь за мою вину! Это они про меня сложили песню и поют нарочно против меня! Боже мой! Чем же я искуплю свой великий грех?" — думала Василина, словно сквозь сон.
Василине уже показалось, что вот-вот сбудутся слова той страшной песни, что сейчас отворятся двери, войдут люди, возьмут её и бросят в воду. Её мука была так тяжела, что она была готова и сама броситься в воду.
"Не переживу я этой муки! Пошли мне, боже, кару самую тяжёлую! Я всё вынесу, всем искуплю свой грех",— думала Василина.
А шум гудел в её голове: то шумел, как ветер между соснами, то шелестел, как зелёная дубрава. Сердце снова очнулось и застучало в груди, как птица в клетке. Через стену было слышно, как гудели машины, шипели где-то далеко паровики, грохотало тяжёлое железо, глухо шумела под помостом вода. Василине показалось, что это шумит вода в Роси под скалами. Она отчётливо услышала среди шума страшный всплеск: бовть, бовть, бовть...
— Боже мой! За что я должна терпеть такую страшную кару! — зашептала Василина.
Была минута, когда Василине пришла мысль вскочить с места, упасть на колени и рассказать всем вслух о гибели своего ребёнка. Но её твёрдый нрав победил ту страшную мысль. В ней откуда-то взялась сила, и она задушила в себе эту мысль. Она стиснула зубы, взяла в руки ножницы и стала будто выстригать узелки на сукне. Её глаза уставились в прозрачное сукно, между тонких нитей, но она ничего не видела и только водила по сукну ножницами.
— А что это ты, молодица, еле двигаешь руками? — крикнул на Василину стригаль,— ты работаешь, будто три дня не ела.
На Василину словно кто-то плеснул холодной водой. Она опомнилась и стала замечать толстые и тонкие нитки, узелки, репьяшки. Нудная работа охладила её горячее сердце и привлекла к себе всё её внимание.
В полдень зазвонили в колокольчик к обеду. Работницы бросили работу и вышли из фабрики. У двух дверей стояли десятские и обыскивали девушек и молодиц, чтобы они, чего доброго, не набрали себе домой тонких ниток, шерсти, лучка и шёлка. Каждая работница распоясывалась перед десятским и вытряхивала пазуху, рубашку и юбку. Десятские, отставные москали, очень бесстыдно обыскивали девушек, разглядывая их со всех сторон. Василина, распустив пояс, очень засмущалась, и на её бледном лице выступил румянец.
— Ничего, молодица, ничего! Видно, впервые тебя обыскиваем,— сказал москаль, оглядывая Василину кругом,— привыкнешь и краснеть перестанешь.
— А может, уже и привыкла,— отозвался с других дверей москаль.— И хорошенькие же тебе, брат, достаются молодицы! А мне чёрт всё подсовывает старых баб вроде вот этой.
И москаль схватил в руки какую-то старую бабу и очень бесстыдно начал заглядывать ей за пазуху и ощупывать кругом. Баба только ругалась да плевалась.
Василина вышла с фабрики среди толпы всякого народа. Все присматривались к ней. Парни задевали её, а Василине всё казалось, что они уже все знают о её вине. В её голове и до сих пор гудела страшная песня слово в слово:
— Ой взяла малое дитя под белые бока
Да и кинула малое дитя в Дунай глубока.
Василина пошла в казарму. В продолговатой тёмной казарме на столах уже стояли миски с борщом. Бурлаки и бурлачки сидели за столом длинными рядами. Лейзор бегал из пекарни в казарму, а из казармы в пекарню. Василина села между молодицами и девушками. Она взяла ложку борща и чуть не выплюнула на пол. В борще была одна только ботва. Он был даже без картошки и отдавал старым вонючим салом. Клейкий, чёрный, как земля, хлеб давил в горле и трещал на зубах. Бурлаки и бурлачки уже привыкли к такой пище и ели так, что за ушами трещало. Василина через силу съела немного борща. Каша воняла старым салом. Василина вспомнила то сало с червяками, которое видела на весах, и отложила ложку.
— Почему ты, молодица, не ешь каши? — спросили у Василины молодицы.
Василина молчала, опустив глаза на стол.
— Это какая-то гордая бурлачка,— громко судила о Василине одна девушка, искоса поглядывая на чёрные Василинины брови,— и говорить с нами не хочет.
— Куда та гордость денется, как поживёт с нами в этой казарме,— судила Василину другая бурлачка.— И мы когда-то были гордые, пока не пришлось бурлачить.
Василина встала из-за стола, не поев; бурлаки закурили люльки. По казарме пошёл страшный чад. Василина, ещё не совсем здоровая, закашлялась.
— Что, молодица, не привыкла к такому кадилу? — засмеялся один молодой бурлака, придвигаясь к Василине и пуская дым ей прямо в нос. Василина отвернула от него лицо.
— Это какая-то барыня,— сказала одна девка наугад.— Ой девица-вишня, да не будь такой пышной! — запела она свадебную песню, тоже будто намекая на Василину.
А бурлака придвинулся к Василине ещё ближе и всё дул на неё вонючим табаком.
— А ну, выдержит ли! — шутил второй молодой бурлака.— А вон та чернобровая уже выдерживает,— сказал он одной девушке и подмигнул ей одной бровью.
Девушка засмеялась, а бурлаки облепили Василину кругом, как мухи мёд. Чёрные глаза, чёрные чудесные брови манили их. Девушки и молодицы завидовали Василине и начали насмехаться над ней.
— А ну, я тебя ущипну, выдержишь ли? — сказал бурлака Василине и придвинулся ещё ближе.
— Прочь, сатана, а не то как дам, так и перекувырнёшься! — крикнула Василина, махнув на него рукой.
— Ишь какая брыкливая! Такой ещё не бывало у нас на фабрике — сказал бурлака.
— Погоди, вот я ущипну её; от меня выдержит,— сказал второй бурлака, придвигаясь к Василине с другой стороны.
Василина не успела обернуться на другую сторону, как оба бурлаки придвинулись к ней и сдавили её с двух боков.
— Отцепитесь от моей души! Чего это вы прицепились ко мне? — крикнула Василина и еле вырвалась из бурлацких рук. Она, вся красная, выбежала из казармы.
— И как раскраснелась! Погоди, придёшь ты к нам в казарму на ночь,— крикнули бурлаки вслед Василине.
Снова зазвонили в колокольчик. Бурлаки двинулись к фабрике. Василина снова села перед прозрачным сукном, и её глаза нырнули в нитки и узелки. Она передумала всё, что вытерпела в тот день, и загрустила.
"Тяжела будет моя жизнь на фабрике, но, видно, такая уж мне доля судилась,— думала Василина, тяжело вздыхая.— На что мне было идти на те буряки? На что я нанялась к тому пану? А теперь завязала головушку, не развяжу вовек".
Вечером снова зазвонил колокольчик. Десятские снова обыскали работниц и выпустили их из фабрики. В казармах подали бурлакам на ужин кулеш с одним только укропом, без сала. Голодная Василина поела кулеша, постелилась между двумя молодицами и легла спать, укрывшись свитой.
Бурлаки и бурлачки полегли вповалку на нарах, кто где захотел.
Только Василина задремала, слышит она сквозь сон, что с неё в одно мгновение кто-то стащил свиту, будто её подхватил ветер и унёс куда-то. Василина вскочила.
— Кто это стащил с меня свиту? — крикнула она на всю казарму.
— Да это, наверное, кто-то шутит,— отозвалась та молодица, что лежала возле неё.— Кто-то потянул свиту через меня.
— Отдайте мне свиту! Чего вы цепляетесь ко мне! — крикнула Василина, сидя на нарах.
В темноте был слышен сдавленный смех. Молодица поводила руками, нащупала свиту и бросила на Василину.
В казарме снова стало тихо. Только Василина задремала, с неё свита опять снялась и полетела на другую сторону. Василина закричала.
— Какого это вы дьявола ко мне цепляетесь! Вот беда, и только! Не дают уснуть! — кричала Василина сквозь слёзы.
Молодица по другую сторону Василины начала кричать на бурлак, нащупала свиту и подала Василине.
Не успела Василина задремать, слышит она,— чья-то твёрдая широкая ладонь проехала по её лицу. С другой стороны кто-то дёрнул её за ногу.
— Караул! Спасите! — закричала Василина не своим голосом.
Кто-то побежал по казарме и чуть не визжал от смеха. В казарме все проснулись и загомонили. Молодицы начали ругаться и кричать на бурлак.
Немного погодя снова все затихли и уснули, только одна Василина долго не спала и тихо плакала.
"Не выдержу я в этой казарме",— думала Василина, засыпая.
А ей сквозь лёгкий сон снится пышный отцовский садик, чудесный цветник, где цвели настурции, пионы и астры. Солнце играет чудесным маревом на цветах, на садике, на пышных садах и лесах. Лёгкий туман покрывает всю Комаровку, утонувшую в яблонях и черешнях, и ложится тонким покрывалом на густые леса.
Прошла жатва. Лейзор Рабиненко поехал в Могилёвскую губернию и навёз на завод белорусов. В казарме стало тесно. В неё набилась сила народу. Работники сложили свои мешки с одеждой в одном углу. Для одежды не было отдельной кладовки, где можно было бы сложить и запереть свои бурлацкие пожитки. В казарме начала пропадать одежда: у одного украли рубахи, у другого свиту. У Василины кто-то украл свиту. Она перенесла свою одежду на хранение к Марии Яновне.
Белорусы были народ спокойный, тихий, очень бедный. На мужчинах белые свитки и белые шапки-магерки светились насквозь. На молодицах плахты и запаски висели, как куски тряпья. И мужчины и молодицы носили личаки, обернув ноги белыми онучами.
Молодые бурлаки не давали Василине покоя ни днём ни ночью. Из-за её молодого красивого лица, чёрных бровей к ней льнули все бурлаки. Даже белорусы заглядывались на неё и задирали её.
— Вот гарна маладица! — говорил один белорус Василине.— Кабы за мяне пошла, то я б ажанився.
— Как же ты аженишься, кали в цебе дома е свая жонка,— говорил второй белорус.
— Кали яго Вувдя "наварила яму бураков — насыпала червяков, наварила каши — насыпала сажи",— смеялись белорусы.
Бурлаки шутили, а Василине было не до шуток. Пища была такая плохая, что она совсем исхудала и вынуждена была покупать себе еду на базаре. Она должна была распродавать кое-какую свою одежду и покупать себе на базаре пищу получше.
В субботу молодиц и девушек отпускают с фабрики раньше, чем в другие дни.