В одну субботу Василина побежала к Марии.
— Не знаешь ли ты, Мария, кого-нибудь, кто купил бы у меня спидницу или юбку. Вот так закормили меня жиды, что я уже еле ноги передвигаю.
— Не знаю, сердечко,— сказала Мария.— А какую же это спидницу ты думаешь продать?
— Да какую угодно: хоть красную, хоть синюю, хоть за что-нибудь, потому что я уже совсем отощала. Если не поем лучшей еды, так и с ног свалюсь.
— А покажи мне, Василинка, ту спидницу, может, и я куплю,— сказала Мария.
Василина выкинула из мешка свою одежду, взяла одну спидницу и развернула.
— Ой, хороша же спидница! — даже всплеснула в ладони Мария.— Красная, так и режет глаз, а по красному полю словно кто рассыпал мелкие зелёные бублички. А ну, это какая? Разверни, Василинка.
Василина развернула вторую спидницу.
— Ой господи! Где ты набрала такой хорошей одежды? Посмотри, матушка моя! Синяя-пресиняя, а по синему полю будто кошечки пробежали белыми да красными лапками. А разверни, Василина, вот эту юбку.
Василина развернула юбку. По зелёному полю вились крючковатые большие красные цветы.
— Эта материя уже не такая хорошая: цветы слишком большие, будто собаки задрали вверх лохматые хвосты,— промолвила Мария.
— А какая это у тебя шаль? — сказала спустя немного Мария и распяла большую шаль прямо у окна. Красная шаль засветилась и заблестела.
— И где ты набрала такого добра? Ой, матушка моя, красная, как жар, по всей твоей шали словно расселись жёлто-огненные ласточки. А какие чудные кисти!
Мария не вытерпела, поставила на стол зеркало и повязала себе голову шалью. Красные и зелёные кисти спустились с головы до самых плеч. Мария покрутила головой, кисти вокруг головы зашевелились.
— А примерю-ка я ту красную спидницу! Может, подойдёт мне,— сказала Мария.
Она накинула на себя спидницу, глянула на неё и всплеснула в ладони.
— Ой, хорошо же! Вокруг тебя будто зелёные бублички гирляндами висят до самого пола. Продай мне, сестрица, вот эту спидницу.
— Хорошо. Бери, если хочешь,— сказала Василина.
— Или погоди... А накинь на себя ту синюю, дай я посмотрю, как сидит на тебе.
Василина накинула на себя синюю спидницу с белыми и красными кошачьими лапками. Мария отошла к двери, потом вернулась и обошла Василину кругом.
— Ой сердечко моё! Обе спидницы хороши, да не знаю, какую себе взять. А ну, Василинка, надень эту красную, а я наряжусь в синюю.
Они поменялись спидницами. Мария подтягивала на себе спидницу, поправляла пышные складки, заглядывала в зеркало, а потом тихо прошлась через хату, прижав левую руку к груди и отставив от себя правую, как ходят все фабричные девушки. Мария, словно пава, расхаживала по хате, выставив вперёд грудь и подняв вверх лицо.
— Хорошо ли сидит на мне? Хорошо ли на боках лежат складки? — спрашивала Мария, поворачивая голову назад то вправо, то влево.
— Господи, как хорошо! — говорила Василина, тяжело вздохнув и подперев рукой голову.
— А может, я куплю вот эту синюю... Как тебе кажется, Василинка?
— Если тебе нравится синяя, то бери синюю,— сказала Василина.
— А которая мне больше к лицу?
— Обе идут, но синяя будто лучше,— сказала Василина.
— Куплю синюю,— сказала Мария.— По-моему, хоть сейчас давай запьём могорыч. Только не снимай, сердце Василинка, той красной спидницы, дай я хоть налюбуюсь на неё. А это какая у тебя вторая шаль? Ой, хороша же! Клетчатая, будто кто насеял грядочками всяких цветов. А повяжись, Василинка, сердечко, дай я посмотрю, повяжись!
Василина стала перед зеркалом и повязалась. Клетчатая шаль и вправду заблестела у неё на голове, будто кто натыкал в неё всяких цветов.
У Марии разгорелись маленькие тёмные глаза. Она бегала вокруг Василины и не могла налюбоваться на ту шаль.
— А что это осталось у тебя в мешке? Фартук, что ли? — спросила Мария и схватила сложенный, перегнутый пополам фартук.
Мария развязала, распустила фартук и подняла его выше своей головы.
— Ой свет мой! Какой чудесный фартук! Ей-богу, словно писанка. На светло-зелёном поле маковки. А ну, Василина, держи за один конец, а я за другой.
Молодицы распяли фартук.
— И где ты набрала такой хорошей одежды? Ей-богу, будто кто насыпал полный фартук маковок. Признайся, Василина, кто это тебе накупил такого мака?
— Да так... зарабатывала понемногу, вот и справила,— сказала Василина.
— В таком фартуке хоть сейчас ступай в пляс,— сказала Мария и затопала маленькими ножками.— Продай мне, Василина, и фартук.
— Что ж, купи и фартук,— сказала Василина и тяжело вздохнула. Она и сама любила хорошую одежду. Ей было жаль фартука.
— Такую чудесную одежду стоит покропить,— сказала Мария и принесла из хижки бутылку водки.
— Будем же здоровы, Василина,— сказала Мария, наливая чарку водки.
— Дай, господи, это сносить, а в лучшее нарядиться,— ответила Василина Марии.
Мария выпила чарку до дна, ещё и махнула ею вверх под потолок, а потом угостила Василину.
Выпили по одной, а потом по второй. У Марии совсем развязался язык. Небольшие блестящие тёмные глаза разгорелись и заблестели. Красивое, но бледное лицо немного посвежело.
— Скажи-ка, Василина, это тебе какой-нибудь панич накупил такой хорошей одежды или бурлаки? Скажи-ка, сердечко, скажи?
— Кое-что справил отец, кое-что сама скупила, да так...
Василина только рукой махнула.
— А ко мне вот недавно начал приставать наш постригальщик. Как ни пройду мимо него, он всё смотрит — не налюбуется на меня, всё задевает да бровями моргает. Ей-богу, мне даже неловко перед девушками... Хвалит мои брови, что на всём заводе лучше нет. А тебя, Василина, сватали? Ты замуж выходила или сама покрылась?
Василина неохотно рассказывала о себе, а у Марии развязался язык. Она полюбила Василину сразу и будто угадывала, что Василинина доля очень похожа на её долю. Чудесная красота Василины сразу навела её на эту мысль.
— А ты, Мария, давно уже овдовела? — сказала Василина.
— Ой сердечко моё дорогое! Уже четвёртый год, как я овдовела. Муж умер, а после его смерти и дитя умерло, царство им небесное,— сказала Мария, вздохнув, и перекрестилась на образа.— Натерпелась я на своём веку всякого лиха.
— Ты, Мария, давно уже на фабрике? — спросила Василина.
— Да разве ж я на одной фабрике была! Была я в Ольшаной, а теперь застряла в Стеблеве, да уж, видно, буду здесь до самой смерти. Осточертело мне это бурлацтво,— сказала Мария и задумалась.
— Ещё когда была я девушкой, послала меня мать на фабрику в Ольшану. После смерти отца остались мы сиротами, а мать и говорит мне: "Иди, дочка, на фабрику в Ольшану, может, принесёшь домой какой рубль". Ольшана от нашей Тарасовки недалеко, сразу за Кириловкой.
У Василины похолодело в душе. Комаровка была недалеко от Тарасовки.
— Вот пошла я в Ольшану да и стала на работу в сахарне. Мать провожала меня и наказывала: "Берегись же, дочка, фабричных панков и бурлак. На тех заводах шатается всякий народ, а у тебя чёрные брови". Я береглась, да не убереглась... А девушкой я была очень красивая. Краше меня не было на всё село. Бывало, как наряжусь в цветы да в ленты, так все парни на меня глаза таращат. Вот, бывало, иду улицей и слышу, как люди говорят: "Ну и хороша же, нечего сказать, вдовья дочка!.." А ты, Василина, девушкой, наверное, была очень красива? А?
— Пропала моя красота даром, словно лист по воде,— сказала Василина.
— Ой сердечко моё! Туда же ушла и моя красота, хоть мои брови ещё не полиняли.
Мария заглянула в зеркало и пригладила чёрные, тонкие брови пальцем. Из зеркальца выглянули блестящие глаза, длинное, тонкое, сухощавое лицо, тонкий, немного изогнутый нос, полные губы и кругленький подбородок с чёрной родинкой посередине. Мария потёрла щёки рукой: щёки немного порозовели.
— Как пришла я в сахарню, светик мой! Кругом меня обступили хлопцы: задевают да бровями моргают. Тот покупает водку, тот пряники, тот ленты, тот цветы. Цепляются ко мне, как паутина, хоть палкой отбивайся, да всё такие гадкие парни, что и плюнуть противно. А я им говорю: не любите, не ходите, не носите денег — не люблю вас, потому что вы нехороши.
А тут пришёл на фабрику один парень. Глянула я на него, и меня будто кто в огонь бросил. Высокий, стройный станом, парень в самой силе. Лицо румяное, глаза чёрные, смелые, соколиные, волосы чёрные, ус чёрный, так и лоснится. Убил он меня своими глазами, как орёл горлицу. А ты, Василина, любила на своём веку искренне, горячо?
— Любила горячо, любила искренне,— сказала Василина, сдавив пальцы рук на груди.— Я вся будто сгорела от любви, как льняная пакля в огне, и там сгорело моё счастье...
У Василины глаза заблестели, высокие брови поднялись ещё выше, бледное лицо вспыхнуло.
— Вот так и я,— сказала Мария,— как упала я ему на грудь, мне показалось, что все звёзды с неба посыпались на меня и зажгли всю мою душу. Я едва отошла и опомнилась... Какие глаза смотрели на меня! Какие брови я целовала! Ой сердце Василино! Как вспомню, так и теперь сердце вянет от тех глаз: чёрные и блестящие, гордые и острые, словно ножи, и милые да ласковые, словно у ребёнка. Из тех глаз на меня посыпались искры, посыпались словно какие-то душистые цветы, ударили острые ножи, повитые розами, и пронзили насквозь моё сердце. Была я счастлива, но терном заросла моя дорога к тому счастью...
Спрашиваю его, как тебя зовут? Он говорит: "Пётр". Спрашиваю его, как тебя прозывают? Откуда ты? А он говорит: "Не спрашивай, чернобровая, а то скоро старой станешь... Я бурлак, и только".
Я уже его и не спрашивала. Я только тлела в каком-то адском огне и боялась его спрашивать. Причаровали меня те дивные глаза.
Ходит он ко мне да ходит, носит мне гостинцы, справляет цветы и ленты, а я ему говорю: "На что ты мне покупаешь цветы? Я тебя люблю и любить буду, хоть бы мне пришлось сухой хлеб есть, ходить босиком по терну да по колючкам". Я так ему поверила, что готова была душу мою отдать ему.
Ходит он ко мне год, да ничего не говорит. Расспрашиваю его, а он мне не отвечает. Неужто же, думаю, у тебя, Пётр, нет правды для меня? Если любишь меня искренне, то почему не берёшь меня за руку и не ведёшь к своему отцу? А тут приходит мой час. Бурлаки начали шутить и насмехаться надо мной. Я раз уж не выдержала да и говорю ему: "Я оставила дома старую мать. Как же я оставлю её на весь век? Разве пойду с тобой к твоему отцу?" А он мне отвечает: "Я не поведу тебя к своему отцу, потому что у меня дома есть жена".
Сказал он эти слова,— будто застрелил меня, как голубку.