Весь свет закрутился передо мной. У меня так запекло возле сердца, что я думала, уже не останусь жива. И слёз не нашлось плакать.
Мария взглянула на Василину и испугалась. У Василины лились слёзы из глаз и сыпались горохом по щекам на скатерть. Она сидела бледная, как смерть. Круглые глаза стали страшными. Она словно была готова броситься и погубить кого-нибудь на свете.
— Что это ты, сердце Василино, так плачешь? Не плачь, а то и меня жалость берёт,— сказала Мария и сама заплакала, у неё голос затрясся, как струна.
Василина молча вытерла слёзы рукавом.
— А тут, на моё горе, пришла в сахарню какая-то молодица. Он бросил меня да пристал к ней: ходит за ней следом, покупает для неё водку, справляет платки. Если б она была красива, то мне не так было бы жаль, а то ведь такая тебе уродина, что и глядеть противно: здоровая да толстая, как стена, щёки толстые да красные, как свёкла, брови, как подошвы, губы, как постолы, а нос курносый, как картошка. Идёт мимо меня, задерёт свою курносую морду, будто облака нюхает. Променял Пётр мои тонкие брови на какие-то подошвы! А я ведь тогда цвела, как маков цвет! Если б имела силу, я бы задушила её и его вместе с нею. Жалко мне было его чудесных глаз. Ой глаза, глаза! Какие то были глаза! Если б он сжалился надо мной, сказал мне ласковое слово, я бы ему всё простила, пошла бы с ним на край света. И теперь снятся мне те острые милые глаза, но что было, то навеки прошло. А ты, Василина, забыла своего милого или до сих пор любишь?
— Забыла, Мария, забыла — не хочу вспоминать,— сказала грустно Василина.— Я была очень несчастлива.
— Вот, Василина, попросилась я к одной бедной вдове, перележала тяжёлый час... Пошла я с ребёнком на руках в сахарню, а меня не принимают на работу. Что же мне теперь на свете божьем делать? Идти домой к матери? Но что скажет мне мать! Что скажут люди в селе? Они же меня осмеют, заплюют. Какое им дело до того, что я, молодая, полюбила так, что чуть не умерла. Встретилась я с Петром да и говорю ему: "Посоветуй мне, сердце моё, что мне делать, как на свете жить?" А он гордо отвечает мне: "Как жила, так и будешь жить".— "Куда же мне сына девать?" — спрашиваю у него. А он говорит: "Мне всё равно, куда хочешь девай, хоть на улицу выбрось".
— Пётр, Пётр,— говорю я ему,— я же любила тебя, как свою душу. Ты же целовал мои брови, мои глаза! Ты же божился, ты клялся, что меня верно любишь.
— Разве трудно божиться и клясться? Этого добра за деньги не покупают,— говорит он, да всё сосёт люльку, да сверкает чёрными глазами.
— Если так, то пусть мой грех падёт на твою душу,— сказала я и побежала от него сама не своя. А там возле сахарни лежала здоровая, как гора, куча золы. Я видела, как однажды вывозили ту кучу и выбросили из неё много детских костей. Как безумная, побежала я в казарму. Иду возле сахарни, а передо мной белеет большая куча свежей золы. У меня потемнело в глазах. Оглянулась я вокруг себя — нигде нет ни души. На дворе уже смеркалось. Я взяла да и бросила ребёнка в сухую золу. Ребёнок даже не пискнул и нырнул в золу, аж булькнул, словно в воду упал...
Василина вскочила с места, вскрикнула страшным голосом и снова упала на место, бледная, как смерть. Она схватилась рукой за сердце и будто хотела удержать его в груди.
— Что это ты, Василина, так испугалась? Да ведь не ты бросила ребёнка в золу, а я,— сказала Мария.
Но и сама Мария испугалась. Водка развязала ей язык, и её речь, как река весной, вынесла наверх всё, что было на душе.
Она опомнилась.
— Ой боже мой! Только не говори, сердечко, никому, что я когда-то совершила такой грех. Я никому не признавалась, только призналась попу в одном селе, по дороге. Не говори же, не говори никому, не губи меня, потому что я и так натерпелась лиха на своём веку,— просила Мария Василину, схватив её за руку.
— Боже упаси, чтобы я кому сказала. Разве и я мало перетерпела горя на своём молодом веку,— сказала Василина, немного успокоившись.
— Я, видишь ли, Василина, думала, что и с тобой случилась такая беда возле Роси в тот день, как мы тебя нашли у реки... Потому что и ты такая же красивая, как и я, вокруг тебя бурлаки роем вьются.
Василина молчала, стиснув губы, и всё смотрела на скатерть, закрыв свои круглые глаза.
— Вот, сердечко моё, бросила я ребёнка и давай бежать, будто кто за мной гнался. Выбежала я за Ольшану и пошла дорогой. Я ничего не видела и не слышала, словно у меня отнялись глаза и уши. Я не шла, а бежала и зашла в какой-то лес. Настала ночь. Я вошла в лес. В лесу ночью было, как в тёмной хате. Мне показалось, что я вошла куда-то глубоко в сырую землю, и только тогда опомнилась.
Боже мой! Где это я? Что это со мной стало? Смотрю вокруг себя, везде ночь и тихо, только над моей головой видна полоска неба, словно маленькая тропинка поверх леса. Чувствую я, у меня ноги трясутся; я вся похолодела, только голова огнём горит. Я села на землю и еле отдышалась.
А в лесу темно, тихо и грустно, только слышу в голове какой-то шум да шелест. "Идти ли дальше или вернуться?",— думаю я, сидя у дороги. И вдруг слышу, что-то гудит где-то далеко, словно мельничное колесо, и всё приближается ко мне понемногу. Щёлкнул кнут, и по лесу пошло громкое эхо; заскрипели колёса. Кто-то крикнул на волов: "гей" и запел песню. Я словно проснулась и стала прислушиваться. Колёса загрохотали и зашелестели по траве. Дорогой ехал какой-то человек. Я притаилась и затаила дыхание. Человек проехал мимо меня да всё пел песню, будто развлекал себя среди страшной темноты. Он миновал меня, я встала и тихонько, крадучись, пошла следом за возом. Мне стало не так страшно, иду я и боюсь, чтобы человек не заметил шороха от моих ног. И тут тропинка на небе над моей головой раздвинулась. Посреди неба заблестели ясные звёзды.
"Звёзды мои ясные, как родные сёстры! — подумала я.— Светите мне, не прячьтесь в тучи, потому что на моём сердце настала страшная ночь!" Взглянула я на звёзды, и моё сердце немного успокоилось. Я сошла с горы, и в овраге, над лесом, заблестело широким плесом небо. Посреди оврага, под лесом, стоял хутор. В окнах светился огонь. Человек поехал себе дальше, а я думаю: "Зайду на хутор да, что бог даст, попрошусь на ночь". Подошла я к воротам. Во дворе залаяли собаки. Из хаты вышла молодица и спросила, кто там такой за двором.
— Пустите меня, тётушка, на ночь,— крикнула я из-за ворот.
— А кто же вы такая? — спрашивает меня молодица.
— Да я иду на заработки в сахарню, да вот опоздала и боюсь сама идти через лес. Пустите, будьте ласковы! — прошусь я у молодицы.
— Раз уж опоздали, то идите в хату,— сказала молодица и вышла к воротам, защитила меня от собак и пригласила в хату. Я вошла в хату, сказала "добрый вечер". Муж с детьми сидел за столом и ужинал. Добрые люди, спасибо им, пригласили меня ужинать. У меня болело сердце, болела душа. Не до ужина мне тогда было.
Переночевала я на хуторе, а на другой день, на заре, поблагодарила добрых людей и к вечеру пришла в Стеблев да и стала на работу на фабрике. Вот такая-то беда, сердце моё, случилась со мной на веку. Лихой час выгнал меня из отцовского двора и пустил по свету бурлачкой.
Василина сидела, опершись локтем на стол, и спокойно слушала. Ей показалось, что Мария рассказывает не свою жизнь, не своё горе, а её.
— Ты, Мария, вышла замуж уже в Стеблеве или где-нибудь в другом месте? — спросила Василина.
— В Стеблеве, сердце моё милое, в Стеблеве. Как пришла я сюда на завод, то сначала жила в казарме, так, как вот теперь ты. Сперва я стала работать в сахарне, но там работа была очень тяжёлая. Меня поставили на тёрки, а потом на прессы. Земля холодная и мокрая. Вокруг меня хлюпала на землю вода. Я должна была на холоде вытаскивать из холодной воды свёклу и бросать в зубья тёрки. Мне казалось, что я всё стираю рубахи на льду и никогда не перестаю их стирать. Я себе ноги отстояла на той сахарне, отморозила руки; а потом взяла да и перешла на суконную фабрику. Здесь работа легче, чем в сахарне.
Пожила я на заводах, а меня парни так и обступили кругом. Встретят меня на улице — тянут на музыку, нанимают мне музыкантов для танцев; встретят на вечорницах — угощают меня водкой, танцуют со мной. Иду я по селу — за мной, молодой, следом идёт семь коп парней чередой. Жила я себе на воле, как птица, никто мне головы не грыз. С кем хочу, с тем люблюсь, с кем хочу, с тем целуюсь. Нарядили меня парни, как паву. А тут стал ко мне приставать уже немолодой парень, Яненко. Ходит да ходит за мной, как тень. Иду на музыку — он за мной, иду с музыки — он за мной. Полюбил он меня, как душу, и заслал ко мне сватов. Почему же,— думаю,— не пойти за него замуж? Парень красивый, чернобровый, с карими глазами, имеет свою хату. Ещё его отца пан перевёл в Стеблев из другого села, из-под Канева, с другими людьми. Пан поставил в Стеблеве всем хаты, дал огороды, но не дал поля и записал всех на завод. Когда людям вышла воля от панщины, пан не дал тем фабричным людям поля. Так и остался мой муж без поля. Пожила я с ним два года да и овдовела. Такой уж мой талан. Любила я одного, как свою душу, да не довелось с ним жить в паре. Другой полюбил меня, да и сам умер. А я, молодая, не налюбилась и не натешилась на своём веку. Ой, уже не найду я таких пышных глаз, которые я целовала. Ой глаза, глаза, горе моё, счастье моё! Почему мне не довелось весь век смотреть на вас? Если бы мне довелось хоть раз в жизни встретить те глаза, раз взглянуть на них и умереть…
— А я бы такие глаза выколола ножом вот этими руками,— сказала Василина, бледная, как смерть, показывая свои обе руки.
Мария села на край стола, опёрлась на руку и задумалась. В хате начало темнеть. Только скатерть на столе ясно белела и бросала тихий свет на бледное Мариино лицо, на высокий белый Василинин лоб и на цветастые большие платки на головах у двух молодиц.
За воротами заиграл рожок резким громким тоном, заиграла скрипка. Обе молодицы словно проснулись и зашевелились. Мария вскочила с места и покраснела в лице. Она схватила бутылку и чарку, бросилась к зеркалу, пригладила пальцем тонкие брови, поправила на шее ожерелье с дукачами.
— Ой, посмотри, Василинка, хорошо ли сидит на мне юбка,— сказала Мария, поворачиваясь к Василине,— одёрни на мне складки. Пусть, сердце, побудет на мне твой платок, потому что уже не успею другим повязаться. Это идёт Мина на вечорницы да ещё и с музыкантами.
Мария засуетилась, бегала по хате, отставив правую руку, а музыканты приближались к хате и вошли в сени.