Теперь приходили уже беглецы с северной Украины; они приносили страшные известия о новых и новых зверствах панов, об утеснениях унии. Каждое такое известие мучительно пробуждало боль, уже было засыпавшую в душе Богдана. Однако нужно было придумать, что делать с народом, и мысль эту подала Ганна. Она предложила Богдану заселять пришлым людом земли, подаренные королём Владиславом по ту сторону Тясмина. Богдан живо ухватился за эту мысль. Закипела в хуторе торопливая работа. Поселенцам отпускали лес для новых построек, деньги и хлеб; подсусидки помогали им в работах. Как оживились эти жёлтые, измождённые лица, когда люди принимались за постройку нового жилья! Холод мешал, но беды от этого было мало. Им улыбалась новая, счастливая, тихая жизнь. И хатка за хаткой вставали в балках маленькие посёлки. Повеселевший Богдан ежедневно ездил осматривать возникающие постройки, гати, дороги и вечно шумящие мельницы. Всё было исправно, всё было в ходу, на мёртвых пустошах кипела новая жизнь, и это доставляло большую радость домовитости Богдана.
Как приятно было в морозный зимний денёк скакать в коротеньком кожушке на верном Белаше, осматривая свои именья! Кругом расстилалась необозримая снежная равнина;
кое-где чернели редкие, сквозные леса, в небольших балках ютились посёлки; кусты и деревья, окружавшие хаты, гнулись теперь ещё ниже под тяжестью нависшего снега. Сами хаты с их снежными низкими кровлями казались белыми грибками; но голубоватый дым, поднимавшийся ровным столбом к небу, давал знать о хлопотливой жизни, кипевшей в хуторах. И Богдан приподнимался в стременах и, окидывая взглядом всю окрестность, с гордостью чувствовал, что всё это – дело его стараний, его рук.
О послах на сейм не было ни единой вести. И в эти минуты мысли о положении Украины, казалось, засыпали в нём. Вид этих пригретых, спасённых людей наводил сладкий покой на его душу, и так хотелось Богдану удержать его подольше, навсегда!
Как приятно было возвращаться домой быстрым галопом! Уже издали поднимали навстречу Богдану свои важные головы высокие скирды на току. Навстречу несло дымом жилья. В морозном воздухе слышался резкий лай собак. Нежный розовый отблеск падал на снежные кровли. В высоком небе загоралась холодная блестящая звезда, а из окон дома смотрели красноватые, тёплые огоньки; там дожидалась его ласковая, любящая семья.
Когда же вечером убирали со стола вечерю, гасили свечи и вся компания собиралась у огонька возле грубки, дед с Богданом начинали длинные разговоры о битвах, о сечах, о морских походах, о взятии турецких городов. И тихо становилось в полутёмной светлице, только весело потрескивали в трубке дрова. Перед иконой светилась лампадка, да иногда вспыхивала короткая люлька Богдана и освещала его воодушевлённое лицо.
Дед помнил ещё Лободу и Наливайко. С каким восторгом говорил он о них!
– Ге-ге-ге, детки! – начинал он всегда свои рассказы. – Это ещё давно-давно было, когда проклятой унии не выдумывали паны и ксендзы. – Когда же дело доходило до последней битвы Наливайко, до того, как его зарубили в таборе сами взбунтовавшиеся казаки, голос деда обрывался; он угрюмо отворачивался в сторону и добавлял, глубоко вздыхая: – Эх, славный же был казак! И собой хорош был, да так хорош, что ни одна девчина, ни одна баба забыть его не могли! Молодец был! Какое золотое имел сердце! Для каждого было у него ласковое слово, весёлый привет! А уж что храбр... – но здесь дед только махал рукой и добавлял тихо: – Не видать мне таких казаков!
Богдан рассказывал о страшной Цецорской битве, о старом гетмане Жолкевском, о том, как он, Богдан, бежал из турецкого плена. И говорилось об этом так легко у тёплого, родного камелька, и казались все эти минувшие грозы старыми сказками седой старины. Когда же Богдан вспоминал о Смоленской битве, он снимал дорогую саблю с драгоценной рукояткой и, положив её к себе на колени, обнимал за плечо Тимоша и говорил, указывая на неё:
– Помни, Тимош, ты у меня старший в роду; эта сабля достанется тебе, – помни, что отец заслужил её честно из рук самого королевича; ты будешь носить её, и ты должен быть достоин её. Слушай меня и расскажи об этой битве и детям, и внукам – пусть перейдёт её слава из рода в род.
А Тимош сжимал свои чёрненькие брови, и от гордого волнения слёзы выступали у него на глазах.
Детки засыпали под долгие рассказы, под убаюкивающий вой ветра в трубе; одна только Ганна сидела, затаив дыхание, с побледневшими щеками, с глазами, широко глядящими в глубокую темноту. В окна бился мягкий снежок. Из большой сенной комнаты доносились тихое пение и журчание веретена. А в раскрытые двери, приподнявшись на своей постели на локте, глядела на освещённую огнём печки группу больная жена Богдана; головки детей теснились возле батьки, Юрась спал на коленях у Ганны, дед мерно покачивал своей седой головой. И тихие слезинки, одна за другой, падали с пожелтевших, поблёкших щёк ранней старухи. О чём плакала полумёртвая женщина? О том ли, что ей скоро придётся расстаться с этой уютной, тёплой жизнью и нырнуть в какую-то холодную, неведомую, вечную тьму? Нет, она благодарила Творца за эти счастливые минуты, озарившие её недолгие дни.
И тихое счастье развивалось над домом Богдана, и, казалось, кровавое горе не заглядывало и не заглянет сюда никогда.
Ахметка между тем не раз и не два летал по поручению Ганны в Золотарево, к её брату, и всегда заворачивал к дьяковой хатке. Такие поручения он стал изобретать и сам, охотно предлагая свои услуги Ганне. Последняя, улыбаясь, всегда соглашалась с ним и тем доставляла Ахметке необычайную радость. Не зная с детства ни матери, ни отца, ни родных, он всем сердцем привязался к сиротке, которая тоже одиноко росла в маленькой хатке. Отец обращал на неё мало внимания: он больше звонил то в чарки, то в колокола... И росла себе маленькая Оксана почти без всякого призора, потому что старая баба, помогавшая дьяку в его несложном хозяйстве, заразилась у своего хозяина пагубной страстью к вину и большую часть времени спала на печи. Сиротка Оксана также привязалась к Ахметке, – как радовалась она его приездам! Он один привозил ей гостинцы, он один ласкал её...
Ахметка быстро соскочил с коня, привязал его к плетню и направился к покосившейся хате. Ранние зимние сумерки уже спускались над селом; лиловые тени тянулись по снегу. В той стороне, где скрылось солнце, ещё алела яркая багровая полоса, но в окнах хатки не видно было света, и вся она имела такой жалкий, запустелый вид. Ахметка вошёл в сени, стукнул в дверь, но ответа никто не дал. Он распахнул низкую дверь и вошёл в хату. В хате было темно и холодно. Тоскливые тёмные сумерки почти совсем сгустились по углам. Всё было бедно и неопрятно. У раскрытой печи, на припёчке, лежала выгребенная кучка холодного пепла и чёрных угольков; несколько пустых горшков стояли тут же. Из-за печи раздавался чей-то сонный храп. У занесённого морозными узорами оконца сидела девочка лет десяти, кутаясь в тёплую юбку. Личико её прижалось к стеклу; она так углубилась в свои думы, что и не заметила вошедшего Ахметки. Последний подошёл, сел рядом с ней на лаве и тихо позвал девочку:
– Оксано!
Девочка вздрогнула, обернулась; но при виде Ахметки всё её личико осветилось детской радостью, и с криком: "Ахметка!" – она бросилась к нему и уцепилась руками за шею. А это было прелестное маленькое личико с немного вздёрнутым носиком, большими карими глазками и тоненькими, как шнурочек, чёрными бровями. Щёчки её были похожи на персик – такие же алые, с нежным пушком.
– Ах, как я рада, Ахметка, мой милый цяцяный! – говорила она, гладя его ручонками по щекам. – Так скучно без тебя!
– Родненькая моя, нельзя Ахметке каждый день ездить, – целовал он её в головку и гладил по волосам. – А ты всё одна сидишь?
– Всё одна, – печально говорила девочка, – тато редко бывает дома, а как вернётся красный, то такой сердитый, а баба всё спит.
– А к подружкам почему не побежишь на село? Поиграла бы с ними.
– Босой холодно, а вот в такой юбке и не побежишь, да и детвора меня гоняет, – сказала она, наклонив головку.
– Так ты всё, моя бедненькая, вот так и сидишь?
– Сижу да жду Ахметку.
– У, моя милая! – звонко поцеловал он её в пухлую щёчку.
– А то я ещё сижу и всё думаю, – улыбнулась Оксана и бросила на Ахметку из-под длинных ресниц кроткий взгляд.
– О чём же ты думаешь, дурашечка? Вот хоть бы и теперь, когда я вошёл?
– О чём? – девочка запрокинула головку и продолжала печальным голосом: – Думала о том, как бы мне пойти далеко в ту сторону, где садится солнце; там бы я вышла на край неба и пошла бы всё по нему, голубой гладкой дорогой, до самой середины, посмотрела бы на месяц и звёзды, на землю оттуда. Там так тепло и светло, а здесь так холодно, так темно, Ахметочка! – жалобно проговорила она, обвивая его шею ручонками. – Скажи мне, можно эту дорогу найти?
– Что ты, что ты, Оксано, – погладил её по головке Ахметка, – если пойдёшь на заход солнца, так никогда и назад не вернёшься! До конца света ногами не дойти, только на чёрном коне с белой гривой можно доехать.
– А где такого коня можно добыть? – сверкнула Оксана глазёнками.
– Не знаю где. А тебе разве не жалко было бы и батька, и Ахметки?
– Жалко, – ответила Оксана, – только я бы и его, и тебя видела оттуда, сверху... ведь солнце видит всех нас... А баба говорит, что и матуся на нас сверху смотрит... вот я бы увидела и её. – Девочка помолчала и затем прибавила тихо, прижимаясь к плечу Ахметки: – Ахметка, а у тебя мама была?
Ахметка обвил рукой шейку девочки.
– Была, Оксано.
– А ты её помнишь? – говорила Оксана, заглядывая Ахметке в глаза.
Лицо Ахметки приняло суровое выражение.
– Не помню, – ответил он. – Её татарин увёз, рассказывал мне батько Богдан, а когда наши разграбили улус, татарин не смог забрать её с собой и убил, а сам бежал и меня бросил. Батько Богдан подобрал меня и привёз домой.
– А! Так ты татарчонок? – уже совсем весело рассмеялась Оксана, лукаво вскидывая глазками на Ахметку.
– Не вспоминай об этом, Оксано, – нахмурил брови Ахметка, – моя мать была казачка.
– Ну, не буду, не буду, – зачастила девочка, заметив недовольное выражение лица своего товарища, и ухватила его ручками за щёки, – не буду, Ахметка...