Да, но почему же, когда другие говорили ей то же, почему же не оскорблялась она? Потому что они ей чужие, потому что они не знают её! Но брат ведь ей тоже не чужой, ведь он ей самый близкий... – с какой-то резкой, раздражающей болью допытывалась сама себя Ганна: почему же ему могла она ответить коротко и просто, что не любит никого и замуж не пойдёт никогда? "Не любит никого", – медленно, вслушиваясь в слова, произнесла Ганна и отбросила с лица опустившиеся на лоб волосы. Да, да! И он должен был знать это лучше всех! Почему? Потому что он знает её, знает, чем занята её душа, знает, что для любви в ней места нет! Ганна невольно поднялась с постели. Что-то мучительно глубоко шевельнулось в её сердце при этих словах.
– Нет! нет! – с усилием тряхнула она головой, и лихорадочные мысли понеслись в её голове, стараясь заглушить проснувшуюся боль. – Он не должен был говорить этого! Как к отцу, как к матери привязалась она к нему, а он, – губы Ганны снова задрожали, – так легко, так спокойно хотел устранить её! Да неужели же сожаления и жалости не было в его сердце? Нет, он... кажется, говорил... что тяжко... но всё же, всё же сватал... – Ложь! Ложь! – вскрикнула Ганна, перебивая сама свои мысли и сжимая горящую голову. – Да ведь и отец, и мать больше любят своих детей, а думают об их судьбе, и дочери без обиды уходят из отцовского дома и строят своё молодое гнездо! Почему же её обидело это так тяжко? Почему? Почему? – с нетерпением допрашивала себя Ганна, закусывая губы и до боли сжимая руки. И снова мысли её возвращались к словам Богдана и описывали тот же круг. Уже перед рассветом заснула она, измученная, взволнованная каким-то странным чувством до глубины души. Рано утром её разбудила старуха-нянька и сообщила, что из Золотарёва прискакал гонец и принёс известие: пану Золотаренко кабан повредил ногу на охоте, и хотя рана неопасная, пан просит Ганну навестить его.
Ганна чрезвычайно обрадовалась этой возможности выехать из Суботова и стряхнуть с себя все эти чувства, мысли и сомнения, которые опутали её здесь, как муху паутина. Наскоро одевшись, она отправилась к Богдану.
Она вошла в его комнату бледная, с глазами, оттенёнными ещё болезненной тенью.
– Ну, как тебе, моя горличка?
– Спасибо, уже совсем хорошо, – ответила Ганна, опустив глаза. – Я к брату поехать хочу.
– К брату? Зачем? – изумился Богдан.
– Так, – и по лицу Ганны разлился слабый румянец. – Известие получила: на охоте кабан ему ногу порвал.
– Пустяк! Царапина, я слыхал. Разве у него без тебя некому перевязать? Заживёт! Через два дня казака у нас откалывать будет.
– Нет, дядьку, – тихо, но твёрдо ответила Ганна, – мне нужно поехать: я бабу с собой повезу.
– Ну, делай как хочешь! Только дай я посмотрю на тебя! – Богдан взял её за руки и подвёл к окну. – С чего ты, голубка, такая печальная стала? Не обидел ли тебя кто?
– Нет, никто... За братом соскучилась, – проговорила Ганна и, чувствуя, как задрожали губы, быстро отвернулась.
– Ну, коли соскучилась, неволить не буду, – погладил её Богдан по тёмной головке и с недоумением покачал головой. – Поезжай. Я сам скоро наведаюсь, нужно кое о чём с Иваном переговорить.
– Так я велю лошадей закладывать, – перебила его Ганна, всё ещё не поворачивая головы.
– А может, после обеда? – остановил её Богдан; но Ганна молчала. – Так торопишься нас покинуть! – грустно заметил он. – Ну, делай, как знаешь сама. Да вели взять мой старый байбарак, особого покроя шубу, род бекеши, на ноги – холодно.
Ганна хотела что-то ответить, но вдруг плечи её задрожали, и, быстро повернувшись, она вышла за дверь.
В сенях она встретилась с Ахметкой. Хлопчик был уже одет по-дорожному и засунул за кушак пару пистолетов.
– А ты куда собрался, Ахметка? – удивилась Ганна, окидывая его взглядом с ног до головы.
– Как куда? – в свою очередь изумился мальчик. – Панну поеду провожать.
– Так боишься за меня? – улыбнулась Ганна. – Ну, поезжай, там и дьякова хата близёхонько.
Ахметка немного смутился, но, весело тряхнув головой, заметил:
– А я уж велел и лошадей подавать.
Ганна отворила дверь и, войдя на женскую половину, прошла прямо к больной.
– Кидать нас собралась, Галочка, надолго ли? – жалобно заговорила больная, приподнимаясь на постели. – Ох, как мы тут без тебя останемся? Детки плачут за тобой.
И в самом деле, дети, собравшиеся возле матери, казалось, только и ждали этого слова. С громким рыданием они уцепились со всех сторон за Ганну, повторяя все как один: "Ганнусю, не уезжай, не кидай нас!"
– Видишь, они к тебе, как к матери родной, – горько усмехнулась больная, и Ганне показалось, что по лицу её скользнула печальная тень. – Не оставляй их, Галочка!
– Тётушка, да ведь я ненадолго, я ведь вернусь, – старалась Ганна успокоить детей.
Но больная подняла на неё грустные и какие-то необычайно проницательные глаза и тихо промолвила:
– Вернёшься? Когда? Быть может, уже не застанешь меня.
– Что вы, что вы, тётушка? – наклонилась Ганна к её руке. – Поздоровеет брат, я сейчас и назад вернусь.
Больная обняла её за голову и, прижав к своей груди, тихо шепнула:
– Бедная моя, хорошая моя!
Ганна чувствовала, что ещё несколько мгновений – и она потеряет присутствие духа. Она поспешно перецеловала всех детей, быстро оделась, вышла во двор и села в сани вместе со старухой-знахаркой.
Сильно рванули лошади и быстро понеслись вперёд. За ними двинулись два всадника: Ахметка и ещё один казак.
Мелькнули первые ворота, вторые – и сани вынеслись на необозримое пространство, покрытое сверкающей, как сахар, белой пеленой.
Ганна взглянула в ту сторону, где остались хутор и посёлки. Они стояли, все осыпанные блестящим снегом, с обиндевевшими, словно сказочными, деревьями; лёгкий дымок из труб поднимался молочными полосами к ярко-ярко синему небу. Всё это имело праздничный, торжествующий вид; но от того блеска красные круги заходили у Ганны в глазах. Ганна закрыла глаза и прижалась к деревянной спинке саней. Лошади несли дружно; комки мягкого снега, вырываясь из-под копыт, осыпали снежной пылью сидящих в санях. Изредка только в балках виднелись признаки хуторов, но чем дальше ехали, тем безлюднее разливалась кругом безбрежная степь. Тупое, гнетущее чувство овладевало Ганной всё властней и властней. С каждым шагом лошади уносили её от того места, в котором сосредоточилась вся её жизнь... Зачем же она покинула Суботов? Зачем? Ганна сжала свои тонкие руки и с тоской оглянулась назад. Но там уже ничего не было видно, кроме яркого неба и сверкающего снега...
Время шло, сани плавно неслись вперёд, и их мерное покачивание мало-помалу начинало убаюкивать Ганну; она закрыла глаза и, сама того не замечая, погрузилась в воспоминания о всей своей минувшей жизни.
Вот уже пять лет, как поселилась она в Суботове. Какая она была тогда ещё маленькая девочка! Было ли ей и четырнадцать лет? В детстве своём Ганна видела мало весёлого. Отец редко бывал дома, всё больше казаковал, а мать томилась без него, боялась, плакала. И Ганне не хотелось идти ни к подругам, ни на улицу; она всё сидела возле матери, прижимая её худую руку к своим губам. В церковь они ходили постоянно и постоянно служили молебны о рабе Божием Николае до тех пор, покуда во время восстания Сулимы не принесли матери печальную весть. Что ж, громко мать не тужила! Она всю жизнь жила, ожидая того...
Молебны сменились панихидами; но бедная женщина тихо и безропотно таяла день за днём. Где же был брат? Он учился на Сечи войсковой справе, военному искусству. Ганна одна ходила за больной матерью, считала её последние дни, но считать пришлось недолго. Вскоре мать умерла на её руках.
Девочку взял дальний родич и закадычный друг её отца Хмельницкий.
Сначала Ганна дичилась в их доме... О, как это давно уже было! Жена Богдана не лежала тогда, как теперь. Она была бойкая, и весёлая, и радушная хозяйка; всё у неё в доме кипело, всё в хозяйстве шло своим чередом. Дядько редко когда бывал дома, всё разъезжая по войсковым справам, а когда возвращался, очень ласкал сиротку. Богдану понравилась маленькая серьёзная девочка с большими печальными глазами; он часто разговаривал с ней, научил её читать, и девочка оказалась и умной, и сообразительной. Богдан часто говорил с ней, и она поражала его своими серьёзными, не по-детски вдумчивыми ответами. А она? Боже мой, Боже мой, как она привязалась к доброму дядьке! Для неё он казался богом, и, слушая его, она от дорогого дядьки не могла глаз оторвать. Да и тётка полюбила её. Какое это было тихое и услужливое существо! Везде она старалась помочь кому-нибудь в доме, и когда тётка начала прихварывать, всё хозяйство перешло к ней в руки. Так пролетело два года, и Ганна сделалась взрослой девчиной; но девичьи грёзы её не тревожили. Ни на вечерницы, ни на улицу она не ходила, и из казаков, постоянно посещавших дом Богдана, ни один не затронул её души. Она любила их всех, а особенно Богуна, потому что видела в них защитников родины, а положение края было известно ей с юных лет. Когда они собирались у Богдана, она прислушивалась к их разговорам с замирающим сердцем, с потрясённой душой, и никто не обращал внимания на худенькую девочку, забившуюся в уголок; а у этой невзрачной девочки целый героический мир разрастался в душе. То ей казалось, что она летит в битве вместе с этими казаками, то ей казалось, что она стоит в Варшаве перед самим королём, и какие горячие речи говорит она ему! Боже, она видит, как слёзы выступают на его добрых глазах! Он тронут, он верит ей, он понимает положение её родины, и он изменит всё и спасёт всех. Но чем старше становилась девочка, тем реже освещали её головку такие пылкие мечты, а задумчивая грусть навещала её всё чаще, пока совсем не подружилась с ней. В церкви, стоя перед образами, Ганна молилась Богу о ниспослании спасителя её стране, и чем мрачнее становилось вокруг, тем яснее вставала в душе её мысль, что спаситель есть, что он недалеко. И наконец Ганна узнала его! Это случилось с ней тогда, в тот вечер, когда она сидела с Богданом, когда он говорил ей о будущности страны: словно Божия молния осветила эта мысль её душу, да и сожгла навсегда.
Ганна прижала руки к груди, оглянулась кругом: короткий зимний день уже близился к вечеру.