Попятились жолнеры, и один из них упал с раздробленной головой.
– Не подходи! – рычал осатаневший дьяк, размахивая своей двухпудовой гирей. – Всем головы раздроблю!
Пан эконом снова зарядил пистолет, но Ахметка, следивший за ним, подкрался сзади, и удар на этот раз был удачнее.
Правда, тёплая шапка предохранила череп пана, но он, ошеломлённый, опрокинулся в седле; выстрел грянул, и пуля попала лошади в шею... Лошадь рванулась и понесла. Тучное тело пана скользнуло и грянулось на землю, но нога осталась в стремени. Как обезумевшая, неслась лошадь вперёд, увлекая за собой тело своего господина. Несколько жолнеров бросились перехватить коня, другие же, не заметившие этого происшествия, продолжали осаждать колокольню. Но страшен был теперь дьяк, размахивавший своей гирей, да к тому же из деревни подоспело ещё несколько казаков.
После недолгой борьбы жолнеры бросились в бегство. Шестерых из них, уложенных гирей дьяка, уже нигде не было видно.
– Панове братья! – говорила Ганна, дрожа от волнения и с ужасом оглядывая тела, лежащие кругом. – Это так не пройдёт вам: Дембович за всё отомстит. Приходите во двор на раду к брату, я к пану писарю за советом пошлю. Тут затевается что-то страшное, иначе не посмел бы он такое святотатство затеять!
Победившие крестьяне стояли теперь молчаливо и угрюмо, образуя возле саней тесный круг.
– А раненых всех несите ко мне во двор, – продолжала с тем же горячечным волнением Ганна.
Знахарка, заметив благоприятный исход дела, также вернулась и уже спокойно сидела в санях. Между тем Оксана продолжала всё ещё жалобно плакать.
– Девочка! Бедная! Снимите её, принесите сюда! – обратилась Ганна к одному из окружающих; но Ахметка уже предупредил её желание. Наскоро перевязав полученную в сражении рану, он бросился на колокольню.
– Ахметка, Ахметка! – закричала девочка, бросаясь к нему и обвивая его шею красными, замёрзшими ручонками.
– Голубка, ты босая! – вскрикнул Ахметка, заметив её посиневшие ножки. – Что ты сделала, бедная дитына! Да ведь теперь на тебя пропасница, а то и огневица может напасть! Идём, идём! – торопливо говорил он, беря её на левую руку и заворачивая ножки в полу своего жупана.
– Нельзя, нельзя, Ахметка, – со слезами говорила Оксана, протягивая руки к колоколу. – Мы защищать его должны. Батько сказал, что Бог нам поручил его, а они придут и опять стрелять в него будут, а он снова будет стонать и плакать.
– Не бойся, не бойся! – успокоил её Ахметка. – Теперь они не скоро вернутся. Да мы оставим возле церкви вартовых. В случае чего они сейчас нам дадут знать.
Осторожно спустился Ахметка со своей ношей по ветхим и скользким от крови ступенькам звонницы и подошёл к саням.
– Бедняжечка! – вскрикнула Ганна, совсем забывая своё личное горе при виде бедной девочки: действительно, вид последней был до чрезвычайности жалок. Маленькая, худенькая, она вся дрожала от холода и страха; по лицу её одна за другой катились слезинки и застывали на промёрзших щёчках; с головы скатился платочек, и растрёпанные волосики разметались кругом. Со страхом прижималась она к Ахметке, повторяя:
– Ахметка, Ахметка, не оставляй меня!
– Бедняжка, бедняжка! – говорила Ганна. – Заверните её в этот байбарак, положите сюда! Да поедемте скорее: её надо отогреть, она совсем замёрзла.
Оксану завернули в просторную шубу Богдана. Так как у кучера оказалось сильно повреждено плечо, то один из крестьян сел на козлы, и путешественники шагом двинулись вперёд.
Вскоре двор пана Золотаренко наполнился ранеными. Рана у самого пана оказалась весьма ничтожной, но всё же он не мог встать с постели. Ганна со знахаркой перебегала от одного раненого к другому: тому давала горячую пищу, тому перевязывала рану. Лицо её совершенно изменилось и преобразилось; ни тени грусти не было на нём; щёки покрыл лёгкий румянец, глаза горели от прилива энергии и силы, движения были легки, ловки и нежны. Казалось, Ганна не ощущала никакой усталости, и к кому бы она ни подходила, всякий чувствовал облегчение от её умелой и нежной руки.
Более тяжело раненных оставили здесь же, в тёплой хате, более лёгких отправили по домам. Оксану отогрели и оттёрли. Червоные черевички, купленные Ахметкой, пришлись чрезвычайно кстати и привели девочку в такой восторг, что она на некоторое время совершенно забыла о своём горе. Она то и дело рассматривала свои красные ножки и, налюбовавшись черевичками, бросилась Ахметке на шею.
Однако беззаботная радость её продолжалась недолго.
– Ахметка, а где же тато? – спросила Оксана, и голос её задрожал. – Они хотели пиками убить его. Может, уже и убили?
– Не беспокойся, деточка, не такой тато, чтобы ляхам в руки дался... Он спрятался где-нибудь в яру, чтобы им на глаза не показываться. А вот как настанет тёмная ночь, он и вернётся назад.
Но тёмная ночь настала, а дьяк не вернулся, и никто даже не мог сказать, куда и как он скрылся. Долго поджидала Оксана батьку, но усталость взяла своё: девочка заснула у окошка с безмятежной улыбкой на лице.
Только поздно вечером, покончив со всеми хлопотами и оставшись одна в светлице, почувствовала Ганна, как страшно устала. Но это была физическая усталость, зато на душе её было легко и светло. Она сама не знала, что совершило в ней такой переворот, но только чувствовала в себе это чудо, и оно разливало в её душе тихий, божественный мир. С той минуты, когда Ганна услышала тоскливый призывный стон колокола, она ни разу не вспомнила о своём личном горе. Вся эта ужасная сцена, эти стоны, крики, кровь раненых и угрозы потрясли её до глубины души, и страшное горе охватило её всю. Хорошо зная положение края, Ганна предчувствовала в этой наглой, своевольной проделке предвестие грядущих бед... И перед этим грозным, неотвратимым горем какими ничтожными казались ей личные боли её души!
Наутро Ганна отправила гонца к Богдану, сообщая ему о случившемся и прося поскорее прибыть на совет. Гонцу было также поручено разведать стороной, не известно ли кому, куда скрылся пан дьяк. Ахметка со своей стороны уже два раза бегал на село, узнавал у дьяковой бабы, не приходил ли ночью дьяк? Но перепуганная насмерть старуха никого не видела.
Оксана плакала, закрывая лицо красными ручонками, и вздрагивала узкими плечиками. Странное дело: девочка, почти никогда не видевшая ласки от грубого и часто пьяного отца, чувствовала теперь к нему такую детскую нежность и жалость, и так хотелось ей снова увидеть это красное, поросшее рыжеватыми волосами лицо и услышать знакомый, рокочущий голос.
– Оксаночка, не плачь! – утешал девочку Ахметка. – Покуда батько вернётся, я попрошу панну Ганну, чтобы она взяла тебя, и ты будешь с нами жить.
– Нет, нет, нельзя, Ахметка! – говорила Оксана, отнимая руки от лица и глядя на него серьёзными глазами. – Тато говорил, что Бог нам поручил звон, что мы должны сторожить его... Я не могу оставить его...
Несколько раз Ганна проходила через хату к раненым, и вид детей, сидевших в углу, взявшись за руки, навевал тихое чувство на её душу.
К вечеру прибыл гонец из Суботова и сообщил, что пан писарь вельми встревожен и назавтра прибудет в Золотарёво.
– Прибудет... Встревожен... Спаситель наш! – прошептала Ганна, сжав руки, и счастливая улыбка осветила её лицо. – Обо всех нас печётся, для всех находит слово и совет!
Тщетно ожидая второй день возвращения батьки, уснула маленькая Оксана; утешились раненые; уснул и сам господарь. Тихо стало в угрюмом золотарёвском доме. А на сердце Ганны становилось всё яснее и яснее. Восковая свеча в низеньком шандальчике нагорела. Ганна сидела у стола, склонив голову на руку... Вдруг скрипнула дверь.
– Панно Ганно! – раздался робкий голос Ахметки.
– Что тебе, милый? – ласково спросила Ганна, поднимая голову.
– Дело плохо выходит, панно: дьяка-то нигде нет, – тихо заговорил Ахметка, приближаясь к столу. – Наш гонец, которому вы наказывали разузнать стороной о дьяке, говорил, что нигде никто ничего о нём не слыхал. Я сам вот отыскал в байраке Ивана Цвяха и Гудзя, тех, которые первыми начали сопротивляться... так они говорят, что дьяка с ними не было... словом, никто его не видал... Должно быть, его прикончили ляхи.
– Царство Небесное, вечный покой! – набожно перекрестилась Ганна, поднимая глаза к образу. И тут же ей представилась маленькая фигурка девочки, мёрзлые ножки и заплаканные глаза.
Ахметка замигал веками и нерешительно продолжал:
– Оно правда, что отец немного печалился о девочке, да всё же отец был... Мне завтра чуть свет в Суботов скакать надо, я и то просрочил целый день... То хоть хатка у бедняжки была, а теперь вот... – Ахметка неожиданно остановился и угрюмо уставился глазами в противоположный угол.
– Ахметка, милый, какой ты славный хлопец! – Ганна подошла к нему и ласково положила руки ему на плечи. – Не бойся. Разве я могу оставить девочку? – говорила она задушевным голосом, любовно глядя ему в глаза. – Она мне сестрой будет и останется у нас.
– Панно Ганно! Довеку... всю жизнь... никогда не забуду! – дрожащим голосом вскрикнул весь вспыхнувший хлопчик и бросился к Ганниной руке.
– Хороший ты, Ахметка! – Ганна обеими руками подняла голову хлопца и, долгим взглядом заглянув ему в глаза, тихо сказала: – Оставайся всю жизнь таким!
Настало утро, серенькое зимнее утро. Всё небо затянулось ровным белесоватым облаком. Вновь выпавший снег покрывал всю землю светлой пеленой. Белый матовый отблеск наполнял комнаты. В печах трещала солома. Всё было тихо и спокойно. Казалось, настал какой-то праздник. Ганна чувствовала этот тихий праздник и в своей душе. Она сидела у небольшого оконца в светлице. В глубине комнаты, на обитом ковром топчанчике, сидела и Оксана. На ней была тёмно-синяя корсетка, головка была тщательно причёсана, но личико девочки выглядело серьёзно и печально: нижняя губка была оттопырена, тяжёлый вздох часто вырывался из её груди. Маленькие пальчики неумело держали иголку с красной ниткой, которая то и дело непослушно вырывалась из рук. У неё была работа: она вышивала.
Вот уже с обедней поры сидит у своего окошечка Ганна; ей не работается: она ждёт Богдана.
Белый пухлый снежок летал в воздухе и падал на белую землю тихо и бесшумно...