Михаил СТАРИЦКИЙ
Богдан Хмельницкий
Трилогия. На русском языке (по первому изданию).
Трилогия
ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН ИЗ ВРЕМЕН ХМЕЛЬНИЧЧИНЫ
ПЕРЕД БУРЕЙ
Книга первая
1
Безбрежная, дикая степь мертва и пустынна; укрылась она белым саваном и раскинулась белой скатертью кругом, во всю ширь взгляда; снежный полог то лежит мелкой рябью, то вздымается в иных местах небольшими сугробами, словно застывшими волнами в разыгравшуюся погоду. Кое-где, неподалеку, торчат из-под снега засохшие стебли холодка, будяков, мышия или вырезаются волнистые бахромки полегшей тырсы и ковыля; между ними вблизи мелькают легкие отпечатки разных звериных следов. А там дальше, до самого края, однообразно и тоскливо бело. Серое, свинцовое небо от этого кажется еще мрачнее, а конец горизонта темнеет сильнее, резко выделяя снежный рубеж. Ни пути, ни тропы, ни звука! Только вольный ветер свободно гуляет себе по вольной, еще не покоренной рукой человека степи да разыгрывается иногда в буйную удаль – метель.
Ничтожным кажется человек среди этой беспредельной, нелюдимой пустыни! Чернеющая, неведомая даль щемит ему сердце тоской, низкое небо давит тяжелым шатром, а срывающиеся вздохи уснувшей на время метели леденят и морозят надежду; но на широком лоне этой раздольной степной пустыни воспитался и дерзкий в отваге сын ее – запорожский казак; вольный, как ветер, необузданный, как буран, бесстрашный, как тур, он мчится по этому безбрежному – то белому, то зеленому – морю, и любо ему помериться своей взлелеянной силой и с лютым зверем, и с татарином, и со всяким врагом его воли; ничто ему не страшно: ни железо, ни вьюга, ни буря, ни сама смерть, а страшна ему лишь неволя, и ей-то он вовек не отдастся живым; не поймать его, как буйного ветра в степи, и не сковать его, как бурного моря...
По этой дикой пустыне поздней осенью 1638 года ехали два всадника. Один из них, рослый и статный, широкоплечий, с сильно развитой, выпуклой грудью, был одет в штофный темно-малинового цвета жупан, плотно застегнутый серебряными пуговицами и широко опоясанный шелковым поясом, за которым с двух сторон торчало по богатому турецкому пистолету. Поверх жупана на нем был надет кунтуш, подбитый черным барашком и покрытый темно-зеленым фряжским сукном. Широкие, как море, синие штаны лежали пышными складками и были заправлены в голенища сафьяновых сапог с серебряными каблуками и острогами. У левого бока висела кривая сабля в кожаных ножнах. Поверх всей одежды у казака была нараспашку накинута бурка-керея из толстой баи с красиво расшитым капюшоном, а на голове была высокая шапка из черного смушка с красным висячим верхом, украшенным золотой кистью. Лицо у казака было мужественное и красивое: высокий, благородно изваянный лоб, оттененный синеватыми тенями на подбритых висках, еще рельефнее выделялся своей выпуклостью и белизной; резкими дугами лежали на нем темные брови, чуть-чуть поднимаясь у переносья и придавая выражению лица какую-то непреклонную силу; умные, карие, узко прорезанные глаза горели переменчивым огнем, сверкая то дивной удалью, то злобой, то теплясь вкрадчивой лаской; несколько длинный нос с едва заметной горбинкой выдавал примесь восточной крови, а резко очерченные губы под небольшими черными усами, опущенными вниз, играли шляхетской негой. Сквозь смуглый тон гладко выбритых щек пробивался густой, мужественный румянец и давал казаку на вид не более тридцати пяти – тридцати семи лет. Под всадником выступал крупный, породистый аргамак, весь серебристо-белый, лишь с черной отметиной на лбу.
Несколько дальше за ним ехал другой путник на крепком рыжем коне-бахмате; с могучей шеи его спадала почти до колен густая, волнистая грива; толстые ширококопытные ноги были опушены мохнатой шерстью. На широкой спине этого коня, в простом казачьем седле, сидел еще совсем молодой парень, лет шестнадцати – восемнадцати, не больше. Поверх простого жупана он был одет в байбарак, покрытый синим сукном и отороченный серым барашком, подпоясан кожаным ремнем, а на голове у него была серая шапка. У молодого всадника слева на поясе тоже висела кривая сабля, а за спиной болтался в чехле длинный мушкет. С первого же взгляда можно было признать в парне татарчонка. Смуглый цвет лица, волосы, черные как вороново крыло, вьющиеся кольцами, узко прорезанные глаза и широкие скулы... но в прямом, как струна, носе и тонких губах была заметна примесь украинской крови.
Начинало темнеть. Ветер усиливался и срывал снизу снежную пыль, заволакивая темную даль белесоватым туманом. Вдали тучей поднялись черные точки, и донесся отзвук далекого карканья.
– Должно быть, батька, жилье там, – отозвался несколько дрожащим голосом парень, – вон как воронье кружит.
– Над падалью или над трупом, – строго взглянул в указанную сторону казак, – а то, вернее еще, на погоду: чуют метель.
– Куда же мы от нее укроемся? – робко спросил парень, безнадежно оглядывая темнеющую мертвую даль.
– А ты уже и струсил? – укорил старший. – Эх, а еще казаком хочешь быть!
– Я, батька, не боюсь, – обиделся парень и молодцевато привстал на седле. – Разве под Старицей{1} не скакал я рядом с тобой, разве не перебил этой саблей вражье копье, что гусарин направил было в кошевого, пана атамана Гушо{2}?
– Верно, верно, мой сынок, прости за слово; ты уже познакомился с боевой славой, попробовал этой хмельной браги и не ударил лицом в грязь, – улыбнулся казак, и глаза его засветились лаской.
– А чего мне с вельможным паном страшиться? Ведь переправил же под Бужином{3} в душегубке на тот берег Днепра! И черта пухлого не испугаюсь, не то что!.. А за батьку Богдана{4} вот хоть сейчас готов всякому глаза вырвать!
– Спасибо тебе, джура мой верный, – я знаю, что ты меня любишь, и верю тебе, как сыну.
– Да как же мне и не любить тебя, батька! От смерти спас... свет дал... пригрел, словно сына... Хоть и татарчуком меня дразнят, а татарчук за это и живым в могилу ляжет.
– Что дразнят? Плюнь на то! Разве у тебя не такая же душа, как у всех нас, грешных? И мать у тебя наша, украинка, из Крапивной; я старшую ее сестру, твою тетку Катерину, знавал... Славная была казачка, – земля ей пухом, – не далась живой в руки татарину. Да и ты уже крещен Алексеем, только вот я все по-старому зову тебя Ахметкой.
– Ахметка лучше, а то я на Алексея и откликаться не стал бы, – весело засмеялся джура.
Лошади пошли шагом; казак Богдан, как называл его парень, о чем-то задумался и низко опустил голову на грудь, а у молодого парня от похвалы и теплого слова батьки заискрились радостью очи и заиграла юная кровь.
– А у меня, признаться, батька, тогда душа было в пятки ушла, впервые ведь, вот что, – снова весело начал джура, почтительно осаживая коня. – Как спустились мы по буераку к речке Старице, а за дымом ничего и не видно, только грохочет гром от пушек, аж земля дрожит, да раздаются где-то вблизи крики: "Бей хлопов!" У меня будто мурашки побежали по коже, и холод поднял чуприну... А когда батька крикнул: "На погибель ляхам!" – и кони наши, как бешеные, рванулись вихрем вперед, так куда у меня и страх девался – в ушах зазвенело, в глазах пошли красные круги, а в голове поднялся чад... и я уже не понимал ясно, где я и что я, а только отчаянно махал саблей... Передо мной, как в дыму, носились реестровые казаки и запорожцы, паны атаманы, Бурлий{5}, Пешта Роман{6}... мелькали целые полчища латников и драгун, какой-то хмельной разгул захватывал дух и заставлял сердце биться отвагой!.. – Молодец, юнак! – одобрительно улыбнулся казак и, осадив коня, потрепал своего джуру по плечу. – Будет из тебя рыцарь... Душа-то у тебя казачья, удали много, только бы еще поучиться да на Запорожье побыть.
– Эх, кабы! – вздохнул парень и потом серьезно спросил: – Батька Богдан, а почему мы помогли тогда нашим, а потом и оставили их? Ведь говорили, что на них шел еще князь Ярема{7}?
– Все узнаешь, скоро состаришься, – буркнул под нос казак, поправив рукой заиндевевшие усы, – мы и так там очутились случайно, ненароком, не зная, что к чему, – сверкнул он пытливым взглядом на парня.
– Как не знали? – наивно изумился тот. – Да помнишь же, батька, как в шинке ты подбил запорожцев на герц, чтобы помогли нашим? И не диво ли? Просто аж смех берет, – восторгался при воспоминании джура, – всего-навсего десять человек, а как крикнули да бросились сбоку в дыму, смешали к черту лядскую конницу, а наши пиками вспугнули ее... Кабы не ты, батька, то кто его знает, лядская сила больше была, одолела бы, а ты вот помог...
– Слушай, Ахметка! – ласковым, но вместе с тем внушительным тоном остановил Богдан парня, – об этом, о нашем герце, нужно молчать и никому, понимаешь, никому не признаваться: нас там сроду не было, и баста! – уже повелительно закончил Богдан.
Парень недоуменно взглянул на батьку и прикусил язык.
– А что мы выехали из дому и плутаем по степи, так это по коронной надобности – понимаешь? – внушительно подчеркнул Богдан.
– Добре, а куда же мы едем, чтобы знать? – тихим, почтительным голосом спросил джура. – После речки Орели третий день ни жилья, ни дубравы, а только голая проклятая степь.
– Увидишь, а степь не хули: теперь-то она скучна, верно, а вот поедешь летом – не нарадуешься: море морем, так и играет зелеными волнами, а везде – стрекотание, пение и жизнь: косули, куропатки, стрепеты и всякая дичь просто кишмя кишат... А дух, а роскошь, а воля! Эх, посмотришь, распахнешь грудь да так и понесешься навстречу буйному ветру либо татарину... И конца-краю той степи нет, тем-то она и люба, и пышна.
Между тем в воздухе уже слышались тяжелые вздохи пустыни; ветер крепчал и, переменив направление, сделался резким. На всадников слева с силой понеслись мелкие блестящие кристаллики и, словно иглами, начали жечь им лица.
– Эге-ге, – заметил старший казак, потерев побледневшую щеку, – никак поднялся москаль (северный ветер), этот заварит кашу и наделает бед! И что за напасть! Отродясь не слыхивал, чтобы в такую раннюю пору да зима ложилась, да еще где? Эх, не к добру! Стой-ка, парень! – поправил он шапку и остановил коня. – Осмотреться нужно и сообразить.
Прикрыв ладонью глаза, он зорко осмотрел окрестность; картина не изменилась, только даль потемнела да ниже насунулось мрачное небо.
Потом он нагнулся к снежному пологу и начал внимательно рассматривать стебли бурьяна и других злаков, разгребая для этого снег руками и саблей.
– Ага! – радостно заметил он после долгих поисков.