На западе тянулась нежная розовая полоса, но солнце ещё не опускалось.
– Уже и до Золотарёва осталось немного! – обернулся к ней Ахметка, указывая нагайкой вперёд. – Вёрст пять, не больше!
– Как скоро! – вырвалось у Ганны, но радости не было в этом восклицании.
А Ахметка между тем нетерпеливо вглядывался в белую линию горизонта, стараясь поскорее различить дымари золотарёвских хат. За пазухой у него лежал тщательно завёрнутый свёрток, и в нём заключалась пара хорошеньких червоных черевичек, красных башмачков, с медными подковками, которые он купил в Чигирине. Черевички были маленькие и аккуратненькие, как и ножка, для которой предназначались. Со времени последнего разговора с Оксаной Ахметка стал как-то серьёзнее относиться ко всему. По отношению к девочке он чувствовал на себе словно отцовские обязательства. Каждый раз, как бывал в Чигирине, он непременно покупал что-нибудь Оксане: то плахточку, то платок, то черевики. И девочка принимала всё это с восторгом и, цепляясь Ахметке за шею, по нескольку раз повторяла:
– Ахметка, ты и когда женишься на мне, то так же всё куповать мне будешь?
– Ну, а кто ж тебе купит, дитынко, если не я? – улыбнулся маленький казачок, сам чувствуя, как от этих забот растёт и мужает с каждым днём.
– Ну да, конечно! – отвечала Оксана, делая серьёзную мину. – А баба говорит, что чоловик, муж, только бить должен жену; и говорит, что боится умереть, потому что и на том свете встретится с чоловиком и что он и там начнёт её толочь.
– Нет, нет, голубка! – успокаивал её Ахметка. – Бог на том свете не позволяет драться. Вот если кто в пекло попадает... там... ну, там черти бьют...
– Бр-р!.. Ахметка, я боюсь попасть туда! – прижималась к нему Оксана. – А скажи, куда ляхи после смерти попадут? – с любопытством вскидывала она на него свои тёмненькие глазки.
– В пекло! – решительно отвечал Ахметка, хмуря при этом брови.
– А если там будет тесно? – допрашивала Оксана. – Ляхов, Ахметка, много, – с сожалением покачивала она головой.
– Хватит места на всех! Мы им дорогу прочистим! – сурово отвечал молодой казачок.
– Дай-то Бог, – вздыхала Оксана, складывая руки на коленях, – потому что если их там всех не примут, то они опять на Украину вернутся, – погано будет тогда!
Между тем на горизонте начали смутно обрисовываться снежные кровли и вершины деревьев. Кучер подобрал вожжи, размахнулся рукой, гикнул, и лошади понеслись вскачь.
– Золотарёво! – громко крикнул Ахметка, оборачиваясь к Ганне; но Ганна не слышала его крика. Она сидела, укрывшись в санях.
Солнце склонялось к закату; лёгкие тени спускались кругом. Ганна глядела перед собой тусклыми глазами и ничего не видела. Ей казалось, что нет у неё в груди ни души, ни сердца. Смертельная, безысходная тоска мёртвым саваном облекала её.
Ворота при въезде были раскрыты настежь. Лошади понеслись по узеньким уличкам, разбрасывая пушистый снег по сторонам. Но, к своему удивлению, путники не заметили ни любопытных бабьих лиц у окошек, ни детских фигурок, повисших на плетнях, только дружный лай остервенившихся собак встречал их отовсюду. Казалось, вся деревня вымерла. Однако странный шум, доносившийся издали, не подтверждал этого предположения.
Завернув в несколько узеньких и кривых уличек, сани выскочили на обширную площадь и сразу остановились.
– Отчего стали? – спросила Ганна, приподнимаясь; но не нужно было ответа, чтобы всё понять.
Вся широкая площадь была сплошь занята шумящим народом, преимущественно бабами, стариками и детьми. Возле старенькой деревянной церкви и деревянной колоколенки стояла кучка польских всадников. На колокольне, широко упершись ногами в помост, стоял красный от гнева дьяк. Его рыжие, всклокоченные волосы разметались кругом, голова с низким лбом, налитыми кровью глазами и раздувшимися ноздрями была нагнута вперёд, широкие кулаки сжаты, и весь он напоминал остервенившегося быка, готового ринуться вперёд. За ним, вся дрожа от холода и страха, стояла босоногая Оксана, с громкими слезами цепляясь за рясу отца.
– Пропустите! Пропустите! – громким голосом крикнула Ганна, поднимаясь во весь рост в санях.
То ли громкий, повелительный голос Ганны, то ли вид разгорячённых лошадей подействовал на толпу, но только она шарахнулась, и лошади вынесли сани к колокольне. Возле неё стояли простые сани, запряжённые двумя парами волов; небольшой отряд из восемнадцати вооружённых всадников с толстым паном экономом во главе окружал колокольню. Толпа здесь казалась ещё более рассвирепевшей. Крики и угрозы оглашали воздух, сжатые кулаки и палки поднимались вверх. Всадники стояли ещё в нерешительности.
– Да бейте их, песьих сынов! – кричал побагровевший пан эконом. – Чего стали? А того схизматского пса прогнать с колокольни канчуками!
– Не подходи! – кричал дьяк. – Не тронь звона, я его сторож! Головы вам всем размозжу, а звона не дам!
Двое из всадников спешились и полезли было на колокольню, но дьяк с такой силой оттолкнул их, что жолнеры покатились кубарем; один из них ударился головой о выступ, и густая струя крови залила ему всё лицо.
– А, так вот ты как, пся крев, лайдак, гевал, схизмат проклятый! – весь вспыхнул пан эконом, сжимая кулаки. – Попробуешь же ты у меня кошек{105} и дыб. Достать его оттуда пиками! Связать пса и вместе со звоном бросить сюда!
Шесть всадников снова спешились и уже готовились взлезть на звонницу, когда раздался громкий, взволнованный крик Ганны:
– На Бога, стойте! Стойте, говорю!
Появление её было столь неожиданно, что и всадники, и пан эконом на мгновение опешили.
– Стойте! – крикнула Ганна, стоя во весь рост в санях. – Я сестра Золотаренко! Скажите, в чём дело? Он уладит всё.
Но первое впечатление прошло: пан эконом оглянулся на девушку и, заметив, что её сопровождают всего только два казака, ответил с наглым смехом:
– А мне что до того, хотя бы панна была не только его сестрой, но и маменькой? Я приехал взять то, что принадлежит пану Дембовичу, и с этой наглой сволочью сумею распорядиться и без панской руки!
– Не отдадим звона! Не попустим! Церковь наша! – раздались угрожающие крики, и толпа прихлынула ещё ближе.
– Пусть только сунется! – рявкнул дьяк, засучивая рукава и обнажая красные мускулистые руки.
– Остановитесь, стойте, слушайте! – кричала Ганна, простирая руки то ко всадникам, то к толпе. – Земля принадлежит пану Дембовичу, но не колокол: колокол принадлежит церкви, а теперешний пан Дембович – католик.
– Да уж, конечно, плюнул на хлопскую веру! – подбоченился пан эконом, глядя на Ганну наглыми, презрительными глазами. – И без права мог бы он взять всё, что стоит на его земле. Но если панна хлопочет о праве, то тем более звон принадлежит ему. Отец его мосци построил эту церковь и звон повесил; теперь же сын его, пан Дембович, поставил в Глинске костёл и велел туда перевесить звон, а хлопство, – разразился он громким смехом, – может сзывать в свою церковь, лупя в котлы!
– Молчи, ляше! Наша церковь! Не отдадим звона! – ещё грознее раздались крики в толпе.
– Постойте, панове! Не может этого быть! Не может! – говорила Ганна взволнованным голосом, стараясь заглушить крики толпы. – Если покойный благочестивый пан Дембович дал колокол церкви, то дал его навсегда. Но если его наследник, забывая все Божеские законы, хочет отобрать его, то стой, пан! Мы отдадим ему деньги, а колокола не тронь! Ты видишь, как горячится толпа? Оставь, не возбуждай бунта! Поедем к брату, он...
– Гей, панно, – крикнул эконом, сжимая нагайку, – проезжай своей дорогой, не мешайся в мои дела! Вывезти сани отсюда! – крикнул он одному из всадников.
Тот подскочил было к лошадям, но в то же мгновение получил такой удар кнутовищем по лицу, что с громким криком отскочил в сторону.
– Так вот как? – заревел эконом. – Связать бунтарку и собак!
Несколько человек бросились и окружили сани, но казак и Ахметка обнажили сабли.
– Заходи из-за спины! Вали их! – кричал эконом, размахивая нагайкой. – А вы достаньте того схизматского пса, свяжите его по рукам и по ногам!
У саней завязалась борьба; толпа крестьян с вилами и цепами отбивалась от жолнеров. Но скоро некоторые из них повалились, получив сабельные удары. Зато казак и Ахметка действовали так ловко карабелами, стоя на возвышении саней, что два смелейших жолнёра, приблизившихся к саням, упали без слов.
Баба-знахарка, соскочив с саней, юркнула куда-то в толпу. Одна Ганна стояла во весь рост с руками, протянутыми вперёд, как бы не замечая окружавшей её опасности. Грудь её высоко поднималась, глаза не отрывались от колокольни. А атака там усиливалась всё больше. Первый жолнер, взобравшийся на колокольню, получил такой удар кулаком по голове, что тут же упал замертво, другой схватил было звонаря за руки, но тот оттолкнул его и ударил ногой; жолнер покачнулся, потерял равновесие и покатился вниз по ступеням.
– Собака! – зарычал эконом. – Зажигайте звонницу со всех сторон!
Часть жолнеров с огнивом и трутом бросилась было к колокольне, но бабы и старики с дрекольями и цепами оттеснили их.
– Слезай, собака! Стрелять буду! – задыхаясь от злобы, кричал эконом.
– Стреляй, пёс, – зарычал сверху дьяк, – а от звона не отступлюсь!
Пан эконом поднял пистолет и прицелился. Дьяк стоял неподвижно, ухватившись рукой за язык колокола и заступая собой Оксану.
Пан эконом спустил курок, но в это мгновение Ахметка, прорвавшийся сквозь толпу, наотмашь ударил его кулаком по плечу; вздрогнула у пана рука, пуля взвизгнула и, не попав в дьяка, ударила в колокол... Жалобно зазвучал колокол, и больно задребезжал его тихий, печальный звон.
– Плачет! Плачет! – заплакала навзрыд Оксана.
– Стонет, братцы! Помощи просит! – крикнул кто-то из толпы.
Ганна побледнела ещё больше и занемела.
– Все на звонницу! – скомандовал эконом.
Осаждавшие сани бросились к колокольне; со всех четырёх сторон поползли на неё вооружённые люди.
Между толпой и осаждавшими завязалась борьба.
Однако, как ни храбро сражались казак и Ахметка, перевес был на стороне жолнеров. Уже двое из них достигли колокольни. Сильны были кулаки дьяка, но против сабель трудно было им устоять. Ещё одного удалось ему спихнуть с колокольни, но двое уже поднимались наверх. Тогда в одно мгновение вырвал дьяк из-за пояса нож и, схватив одной рукой за язык, поднялся на мускулах, другой перерезал верёвку, на которой был подвешен язык, и с этой двухпудовой мащугой бросился на осаждавших сверху.