– Дело!
– Эх! – бесконечно горько вскрикнул Кривонос, со всей силой ударяя себя в грудь. – Что себя даром тешить, братья? Не уйти нам никуда отсюда! Знают, псы проклятые, чем держать нас, – и вдруг в суровом голосе Кривоноса послышались слёзы, – ведь нет во всём свете другой Украины, как нет другого Днепра! – выкрикнул он как-то неестественно громко и упал головой на стол.
Все вокруг замолчали. А чёрные тени нависли ещё ниже над освещённым столом.
Тогда Богдан поднял голову.
– Товарищи мои и братья, – начал он, – дозвольте к вам речь держать.
– Говори, говори! Мы пришли тебя слушать! – раздалось сразу в нескольких концах стола.
И все оживились, всё заволновалось вокруг, словно одно только слово этой умной головы могло указать всем выход, найти путь ко спасению. Один только Кривонос ещё лежал головой на столе, и его длинный оселедец извивался по нему, словно гадюка, да Пешта украдкой бросал в сторону Богдана алчный, завистливый взгляд.
– В нужде нашей великой, – продолжал Богдан, – осталось нам одно: не покориться ляху, как советовал Пешта, а усыпить врага хитростью и победить его разумом... "Будьте мудры, как змии", – говорится в Писании... – Богдан обвёл всех присутствующих взглядом и, понизив голос, продолжал: – Выставить в поле против врага, в десять раз сильнейшего нас, последние наши силы – безумно; безумно потому, что мы забыли о другой цели. Какой у нас единый оплот и Украине, и защитникам её – казакам?
– Запорожье! – дружно крикнули несколько голосов.
– Верно, друзи, оно у нас и батько, и матерь! – поднял голос Богдан.
– А ведь в это сердце желают ударить.
Кривонос медленно поднял голову и впился глазами в лицо Богдану.
– А ведь в это сердце желают ударить, – продолжал Богдан. – Так не отдать его на растерзание, а защитить до последнего издыхания!
– Костьми ляжем! – крикнуло большинство голосов, и оживлённые глаза загорелись надеждой.
– Так вот вам, братья, моя первая рада: все силы, какие остались и какие будут прибывать, сосредоточить на Запорожье, и если весной вздумает нагрянуть Иуда с Потоцким, то встретить их так, чтобы шаровар своих назад не унесли.
– Разумное слово! Богдан – наш батько! Слава! Слава! – зашумели ожившие голоса.
– Стойте, друзи, потерпите ещё немного... Для чего казаки нужны Речи Посполитой?
– Для защиты границ, – весело ответил Чарнота и как-то подмигнул бровью.
– Верно! – кивнул головой Богдан. – А когда Польша ещё совсем без нас обойтись не сможет?
– Когда поднимется война с Турцией, – досказал Нечай.
Кривонос только медленно переводил глаза с одного на другого и разгорался зверской радостью.
А Богдан продолжал дальше:
– За что же Турция объявляет Польше войну?
– За то, что казаки не дают ей покоя, шарпают прибрежные города, – как-то лихорадочно ответил Нечай, приподнимаясь на месте.
Богдан многозначительно улыбнулся.
– Война, значит, в наших руках, братья... И что мешает нам, – ещё понизил он голос, – когда начнётся война, повернуть оружие и требовать своих прав мечом...
Но Кривонос не дал ему окончить.
– Друже, Богдан, батько мой! – крикнул он с лицом, искажённым от бешеного восторга, и задохнулся от волнения. – Бог вдохнул тебе в голову эти мысли; за одно это слово я в рабство пойду к тебе навеки!
– Постойте, постойте, друзи, – остановил Богдан поднявшийся шум, – первое наше дело – удержать теперь ляхов от дальнейших действий: нам нужно время, чтобы окрепнуть в силах, а для этого надо показать им, что мы совсем покорились, чтобы сам сейм удержал дикое стремление Яремы. Для этого я вижу одно, и вот моя третья рада: послать послов с просьбой на сейм. Когда же сейм отвергнет просьбу, я сам поеду к королю. Ему война на руку, братья; он стоит за нас... мы ему нужны. А тем временем, пока будут собирать сеймы, – усмехнулся Богдан, – да новые ординации нам составлять, действуй, кто как может! А кто не владеет оружием, звони в колокола!
– Слава! Слава! Просьбу, просьбу! – закричали вокруг.
Полный зависти взгляд Пешты на мгновение остановился на Богдане.
Кривонос отбросил назад свой длинный оселедец и поднялся с места; лицо его было так жестоко и ужасно в эту минуту, что даже товарищи отшатнулись от него.
– Пишите, дурите их, вражьих сынов! А эта рука, – протянул он красную, жилистую, поросшую волосами руку, – будет до самой смерти держать только саблю им на погибель! Покуда я жив, не будет им от меня пощады! Душу чёрту продам, а не умру, покуда их чёрной кровью не захлебнусь! Братья, дайте мне только время, и когда новая зелень покроет поля, клянусь вам, – крикнул он глухо и дико, хватая медный подсвечник, – пусть согнёт меня первый татарин в сече, как я сгибаю этот шандал, если я не покажу проклятым ляхам, как умеет умирать казак!
– Так, брат, так! – схватились Нечай и Чарнота. – Веди нас на море! Всю Сечь поднимем! Окурим казацким дымом турецкие города!
– Идём, братья! – ударил Кривонос по сабле. – А ты, друже, – обратился он к Богдану, – пиши жалобы, дури их покорным прошением и дай нам только время зазвонить во все колокола!
Когда поднявшийся шум умолк и были выбраны послы на сейм, Богдан развернул большой лист бумаги, придвинул к себе чернильницу, очинил перо и начал писать:
"Видячи вокруг нас невозможные кровопролития и обиды, слёзно и покорно просим вашу милость, пана нашего милостивейшего, оказать нам милосердие и отпущение грехов".
Лица присутствующих, освещённые жёлтым светом, сдвинулись вокруг стола.
Снова стало тихо и угрюмо в полутёмной комнате; только скрип гусиного пера нарушал напряжённую тишину.
А между тем в окнах верхнего покоя виднеется слабый свет. Ганна не спит. В её маленькой горенке перед старинными, потемневшими иконами теплится лампадка. В небольшие окна смотрит с холодного неба полная луна и рисует продолговатые узоры окон на белом полу.
Перед иконой на коленях стоит Ганна; полная луна освещает её. Лик с тёмного образа глядит на неё так ласково и печально, и в этом бледном лунном свете сама Ганна кажется печальной иконой, сошедшей с висящего полотна.
Она одна во всём доме знает, кто собрался у Богдана, кто и зачем. И каждый шум, каждый шорох, долетающий снизу, пробегает по её телу жгучим огнём.
– О Боже великий, всемогущий, вселюбящий! О Боже, Боже мой! – шепчет Ганна, прижимая к груди тонкие руки, и её огромные, расширившиеся очи кажутся чёрными алмазами на бледном лице. – В моей бедной душе нет слов для молитвы, но по милосердию своему услышь, о, услышь меня! Вдохни им в душу и бодрость, и надежду, и смелость! Укажи им путь ко спасению нашей бездольной отчизны, нашей поруганной веры, наших братьев, детей! Боже, великий Боже! Милости и любви твоей нет границ: ты поднял Давида на Голиафа, ты Юдифи дал смелость, ты вывел из египетской неволи израильский народ. Пошли же им Святого Духа, спаси и помилуй нас!
И Ганна шепчет, шепчет слова молитвы; глаза её впиваются в образ, а крупные слёзы тихо катятся одна за другой по бледным щекам.
– Или до твоего надзвёздного престола не долетают стоны и рыдания нашего бедного народа, не долетают звуки наших цепей? Почему же не преклонишь ты к нам ухо своё? Всё отнимают у нас: и землю, и душу, и волю! Но ты ведь всемогущ, Боже: от дыхания твоего вздымаются моря, зажигаются в небесах звёзды... Дай же нам силы, защити от мучений: в тебе одном упование наше, в тебе наша жизнь! Ты – одна всесильная любовь, Боже; ты смотришь кроткими очами с небес на землю, ты не ведаешь мщения; но если мы чем согрешили перед тобою, если жертва для искупления нужна, о Боже! – простёрлась Ганна перед иконой и захлебнулась в слезах. – Спаси нашу несчастную родину и возьми, возьми мою жизнь!..
9
После череды сильных душевных потрясений, утомивших даже крепкие нервы закалённой казацкой натуры, несколько ослабленный организм потребовал отдыха. Родное гнездо окружило Богдана и всеми удобствами жизни, и сердечным теплом, и он почувствовал себя здесь словно в тихом, желанном прибежище после испытанных бурь; ему так захотелось окунуться в мирную жизнь, отогнать тяжёлые думы, заглушить боли сердца и забыть этот возрастающий на Украине стон, хотя бы насильно уснуть душой на малое время, пока не ворвётся вопль и в этот уютный, ограждённый от бурь уголок... И Богдана всё тешит и радует, всё получает в его глазах новую и дорогую цену: несколько тяжёлый и мрачноватый дом кажется ему роскошным, весёлым дворцом, обнажённый и уныло шуршащий сад – райским Эдемом, холодная и скучная теперь речонка – блестящим и пышным потоком... А хозяйские, полные всякого добра амбары и коморы, а красивые золотистые скирды, а добрые кони и круторогие волы – всё это тешит его сердце отрадой... А эти радушные, улыбающиеся ему лица подсусидков – глаза их горят искренней дружбой, сердца их открыты... А его дорогая семья: детки, больная жена – он уже привык к её недугу и не смущается, что она лежит в постели, – как они его любят, как спешат предупредить все желания, рвутся один перед другим угодить... А этот ангел небесный, посланный с неба, – Ганна?.. Господи! Да неужели от этого рая нужно оторваться и вновь ринуться под холодные дожди, под леденящие метели, в густые камыши, в непролазные терны, на голод и холод, на страшные смертельные муки?
Тешится Богдан всем, радуется довольству селян, любуется ростом своих владений, ласкает семью и пьёт полную чашу утех привлекательной шляхетской жизни; только одна беспокойная нота мешает установиться его душевной гармонии, и отделаться от неё у него нет сил: то притихая немного, то напрягаясь до боли, звучит она, ноет тоской и дрожит разъедающей горечью... Ну что ж, дал он и совет товарищам-казакам; кажется, придумал самое разумное, что только можно было, да что из этого разумного-то выйдет? Нет, нет, себя не обманешь! На казацкую просьбу сейм не посмотрит, а король, если бы и захотел что-то сделать, ничего не сможет. Обрежут ещё больше права, сократят реестры... дело знакомое. А дальше? Положим, удалось бы им поднять войну с Турцией... На время войны ляхи дали бы им льготы и обещали бы в будущем целый сундук золотых вольностей! Да что себя тешить детской надеждой: окончилась бы война – и снова установились бы старые порядки... Им ли, горсти казаков, покорить лядские силы? Нет, нет! Вот если бы весь народ поднялся, если бы...