– Зачем он сдался? Он... он погубил всё дело! Теперь оттепель, всё кругом распустило... Жолнеры их падали от голода. Да если бы он только выдержал доныне, посмотрел бы я, как погарцевали бы у меня в этом болоте ляхи! А! Пусть не знает он, собака, счастья вовеки, – прохрипел Кривонос, сжимая кулаки, – своей сдачей погубил он всё дело!..
– Постой, брат, постой: тебе разум злоба застилает, – Половец протянул руку, словно желая остановить слова Кривоноса. – Ты валишь всю вину на Гуню, а сам знаешь не меньше моего, что устоять было нельзя. Смотри, я стар, но вот эту последнюю кормилицу – правую руку – отдам на отсечение за Гуню! Он был храбрый, честный казак.
– Ну, одной храбрости-то мало, – угрюмо буркнул Пешта.
Но Половец продолжал, всё больше воодушевляясь:
– Как он стоял за наши права, как оборонялся! Сам Иеремия удивлялся ему. Да, он отдал бы за нас свою буйную голову, но к сдаче принудила его сама рада!
– Рада! – тонкие губы Кривоноса искривились в какую-то безобразную, злобную усмешку. – А зачем он напустил этой черни полный табор?
– Как? Своих бы отдал на поталу, на истребление? – с изумлением вскрикнул Нечай.
– Братьев на растерзание Потоцкому? – ужаснулся Половец.
– А что же, ушли они от него, га? – крикнул Кривонос, опираясь руками на стол и перегибаясь в их сторону. – Толпами, как муравьи, налезли в табор, а потом первыми кричали о сдаче! Голод, видишь ли, одолел их! Ну, а теперь попухнут, небось, от панской ласки! Землю научатся грызть! – рвал он слова, словно желая вылить в них всю кипящую в нём злобу. – Да, если бы не они, мы полегли бы все один возле другого, табор бы взорвали, а ляхам не сдались бы!
– То-то, – процедил сквозь зубы Пешта, бросая из-под бровей угрюмый взгляд, – все тянутся в казаки, а как на греблю, так и некому, а мы одни подставляй спины!
– Через них-то, пожалуй, и потеряли навеки все права, – послышался густой и жирный голос Бурлия, и его одутловатое лицо с узкими, подплывшими глазами и тупым лбом на минуту выплыло из тени.
– Пора бы и нам одуматься, а то и шкуры не хватит, – заметил уже несколько смелее Пешта, – атаману-то кошевому и заботиться об интересах коша, своих, близких людей, а чернь имеет топоры и косы, пусть борется сама за себя.
– Сама за себя, – медленно повторил Нечай, бросая на Пешту исподлобья презрительный взгляд, – а разве они молчат, не встают? Разве не бегут в Сечь, в казацкие ряды?
– Не в казацкие боевые ряды, а в казацкие списки, чтобы привилеи раздобыть, – прошипел Пешта. – А в казацкие ряды за хлебом бегут и потом первыми молят ляхов о пощаде.
– А! И кого же? Ляхов! – заскрежетал зубами Кривонос. – Да я бы за каждую придуманную ляхам муку сам перенёс по две, а не поклонился бы и не пощадил бы ни одного!
– Всех не перемучишь, – ответил Бурлий, – а вот как они обрежут права... Теперь уж, на мой разум, и "Куруковских пунктов"{103} нечего ждать.
– Ни пяди меньше! На длину своей сабли не отступлюсь от них! – крикнул Нечай, бросая свою кривую саблю на стол. – Мы их своей кровью, своими головами заработали и уже назад не отдадим! Мало нас? Найдём помощь! Я был у донцов, они протянут руку... а своих прав не попустим!
– Не пойдут донцы все, а несколько сот удальцов чем помогут? – откликнулся убитым голосом Половец.
– Не попустим! – злобно добавил Пешта. – А много ли их осталось? Когда мы со второй просьбой на сейм посылали, какой получили ответ?
Все молчали, а Пешта продолжал ещё злее:
– А уж много ли просили мы? А после Кумейского поражения, вспомни, какой присяжный лист был нами написан и какие права получили мы на Трахтемировской раде{104}? Уничтожили Миргородский и Яблоновский полки, уменьшили нас на тысячу двести душ, чайки сожгли.
– Не каркай, ворон! – запальчиво крикнул Чарнота, и голубые глаза его метнули беглый взгляд из-под сжатых бровей. – Не удастся Нечаю донцов, так я им татар приведу, поклонюсь спиной и невере.
– И ничего не добьёшься, – крякнул Бурлий, – а не лучше ли нам свои требования посбавить?
– А что же, и впрямь, – поддержал хриплым голосом Пешта. – Что нам осталось? Бунтами ничего не поделаем, всё равно – сила солому ломит, а за каждым бунтом идут новые утеснения. При согласии же ляхи делают уступки. Вспомните: за Сулиму нам прибавили тысячу человек, а при разумном кошевом, – подчеркнул он, – можно выторговать и больше.
– Не то всех нас ляхи обратят в рабов, – тихо добавил Бурлий.
– Умереть, умереть! – простонал про себя Половец, и его тихий стон упал на всех, словно удар похоронного колокола.
Наступило тяжёлое молчание.
Богдан сидел молча, опустив голову, и, казалось, не принимал никакого участия в разговоре; палец его чертил на столе какие-то странные узоры, глаза были опущены вниз, и только иногда, на мгновение, впивался он ими в лицо говорившего.
– Не бывать этому! – крикнул Кривонос громовым голосом, нарушая молчание, и поднялся во весь рост. – Покуда стоит наше Запорожье, – ударил он эфесом сабли по столу, – спасением души своей клянусь, не бывать этому вовек!
– Не бывать! Не бывать! – подхватили Нечай и Чарнота.
– Не бывать! – раздались голоса из густой тени.
– Да, покуда стоит, – тихо, но веско заметил Богдан, – а стоять осталось ему недолго.
– Ну, это мы ещё посмотрим! – медленно отчеканил Чарнота, сверкая голубыми глазами и отбрасывая красивую голову назад. – В степь душманам-ляхам я не посоветую двинуться: на карачках полезут.
– Так думаешь, друже? – усмехнулся Богдан. – Однако с тех пор, как польские войска перешли левый берег, они уже не боятся степей!
Все замолчали. А Богдан продолжал:
– Я был у коронного гетмана. Он сместил меня с войскового писаря в сотники. Но дело не в панской ласке, – в голосе Богдана прозвучала гордая и презрительная нота, – я за ней не гонюсь, а дело в том, что когда уже и меня подозревают, – понизил он голос, – то добра не жди. Ярема стоит на одном – разметать Запорожье, уничтожить народ наш рыцарский дотла! На гетмана возлагать больших надежд невозможно, – нет зверя хитрей старой лисы! Со мной говорил, нападал на Ярему, уверял, что стоит за казаков, а сам думает только о своих поместьях. Он хлопов не уничтожит: иначе некому будет его землю пахать; но казаки ему не очень-то нужны... Хотя и говорит, что никого не желает обращать в рабов, да это всё только сказки. А вот что ещё сейм запоёт из-за нашего восстания?..
Богдан остановился; но угрюмое молчание не прервалось.
Тогда заговорил старый Половец:
– Всё это правда, ох, какая тяжкая правда, братья! – и голос его звучал в наступившей тишине так жалобно и бессильно. – Задумали нас совсем уничтожить ляхи. Ещё когда зимой мы на сейм ездили, все послы как один требовали у короля стереть нас с лица земли... Нет, не бывать на Украине счастью! Не видать моим старым глазам казацких побед! Убейте меня, друзи, здесь, на этом месте, чтобы не видели очи мои смерти дорогой родины!
И старец зарыдал, всхлипывая по-детски и трясясь седой головой. Тяжёлый стон вырвался из многих грудей и замер в тоскливом молчании.
– Что делать? – раздался из глубины чей-то робкий голос и умолк. Ответа не дал никто.
– Порадь, посоветуй, Богдан, – тихо отозвался ещё кто-то.
Богдан поднял глаза, обвёл всё собрание взглядом, вздохнул и ничего не ответил.
Кривонос сидел, опершись на руку. На лице его, безобразном и мрачном, лежал теперь такой отпечаток отчаяния и горя, словно он стоял у раскрытой могилы единственного сына. Он и не слышал робкого вопроса, он и не видел ничего.
– Что делать? – блеснул жёлтыми белками Пешта и уже совсем смело поднял свой хриплый голос. – А вот моя добрая рада – покориться!
Все вздрогнули и как-то отшатнулись от стола.
– Да, покориться, – крикнул он ещё смелее, – пора перестать дурнями быть и подставлять за чужую шкуру свои плечи! Если пойдём в союзе с ляхами, то нам, старшине, только польза будет. И увидите ещё, сколько перепадёт!
– Молчи, Пешта! – крикнул Кривонос, срываясь с места и заглушая все голоса. – Нам запродавать себя на ласку ляхам? Нам идти кланяться на мир и на згоду? Будь проклят тот и в детях, и в потомках, кто послушает такого совета!
– Да ты постой, – начал было оправдываться Пешта, увидев, что промахнулся со своим предложением.
– Молчи! – брякнул кривой саблей Кривонос. – Мир!.. Да в чём, в чём твой мир? Сколько тебе сребреников сунут за эту измену? Оставят, быть может, три тысячи реестровых да заставят целовать шляхетскую дулю? Что ж ты выиграл, иуда, за то, что продал Сулиму? И от кого ты ждёшь пощады? От этих зверей кровожадных, для которых достойных мук не придумает и сам кошевой сатана в пекле? Разве ты не видел, какую дорогу устроил тебе гетман Потоцкий от Киева до Нежина, посадив на колья всех возвращавшихся повстанцев? И ты говоришь о мире? Будь проклят ты, Пешта, навеки, что завёл о нём речь!
Жёлтые глаза Пешты бросили адски злобный взгляд на Кривоноса, но шумные крики не дали ему говорить.
– Не быть миру! Не быть миру! – раздалось со всех сторон.
– Мёртвых назад из могилы не носят! – Нечай опустил на стол свою тяжёлую руку. – Меж нами и ляхами вовеки мира нет!
Пламя свечей от поднявшегося шума беспокойно заколебалось, и разорвавшиеся тени тревожно заметались по сторонам.
– Нечем бороться, нечем. Армата наша отобрана, – начал было Половец, но Кривонос воодушевлённо перебил его:
– Не бойся! Покуда у казаков есть сабли в руках, ещё не умерла казацкая мать! А если уж и суждено всем нам полечь, так продадим, по крайности, жизнь свою дорого, так дорого, что и цены не сложат довеку проклятые ляхи!
– Будем биться, как бились доныне! Сам митрополит благословляет нас! – раздалось в разных углах.
– Да и что смерть! – голос Чарноты покрыл все остальные. – Мокрый дождя не боится! Уж хоть допечём до живого тела ляхам.
А чёрные окна и двери угрюмо, зловеще глядели на разгорячённых старшин.
– Так, – заметил Богдан. – Умирать нам учиться не у кого, и залить сала за шкуру сумеем! Да только какая от этого польза нам, и нашей вере, и жёнам, и детям?
Замечание было сказано тихо, но все воодушевлённые крики вдруг в один миг замерли.
– А коли так, – вскочил с молодой удалью Чарнота, – так дурни мы, что ли, чтобы смотреть на ляхов? Заберём своих жён, и детей, да тютюн, и горилку и уедем в московские степи – много там вольных земель!
– И то! – раздались несмелые голоса.