именно, идёт совершенно вразрез с моими планами, с моей, так сказать, политикой, которую я хочу провести.
Чаплинский побледнел, не понимая, в чём совершил такой промах. Ведь он, кажется, красноречиво и ясно доказал на бумаге, что можно почти удесятерить доходы в каждом гетманском поместье.
– Панские цифры, – словно угадывая мысли Чаплинского, продолжал Конецпольский, – льстят человеческой алчности, но и в этом отношении они ошибочны: увеличение доходов должно опираться, да... опираться, пан, не на отягощение труда поселян... не на отягощение... Да, не на ограбление, так сказать, его, а на привлечение новых рабочих сил, на превращение пустынных пространств в плодородные нивы, – гетман отхлебнул глоток вина и закурил трубку.
– Это само собой, ясновельможный пан гетман, – попытался пояснить свой взгляд Чаплинский, – но здешние хлопы так разбалованы, что почти не хотят знать никакого чинша, платы за владение землёй... Для наших рабочих в Литве и эти, намеченные мною, повинности показались бы просто благодетельной льготой.
– Жалею о панской Литве, – улыбнулся гетман, выпуская струйку благовонного дыма. – Я бы не захотел там быть не только на месте рабочего, но даже и на месте пана. Рабство никогда не возвеличивало держав, а всегда служило им к гибели, если пан хоть немного знаком с историей... Н-да, возрастание богатств при рабстве фальшиво... да, именно фальшиво... На тысячу нищих один богатеет. А я говорю, пан, что если бы эта тысяча тоже жила по-человечески, то и этот один был бы богаче, а главное, заметьте, пан, имел бы тысячу защитников, а не тысячу врагов... Да, именно врагов. Это моё крайнее, так сказать, мнение. Если, к несчастью, не все его разделяют, то могу сокрушаться... Да, сокрушаться и предвидеть горе; но от моих подчинённых и в моих личных делах я желаю подчинения и моим мыслям... и подбираю людей...
– Воля его гетманской мосци для меня святой, ненарушимый закон, – Чаплинский приложил руку к сердцу и низко склонил голову, – светозарный блеск ясновельможного разума... для меня будет... солнцем! – говорил он трогательно, а сам думал: "А чёрт бы тебя побрал, старый дурень, с твоими хлопами! Из-за этого клятого быдла только стой и выговоры здесь слушай!"
– Ну, солнцем или месяцем – мне всё равно, а держаться моих планов я требую. – Конецпольский даже поднялся с кресла и начал тяжёлыми шагами ходить по кабинету. – Я вот и хочу доказать всем своим примером... так сказать, убедить, что и при благоденствии населения доходы маетностей не упадут, а увеличатся. Заметьте, пан, при благоденствии, это очень важно... Это... это великая идея! – воодушевлялся старик, и бритые щёки его загорались малиновыми пятнами. – Если бы все были просветлены, – запнулся он и подозрительно взглянул на Чаплинского; последний стоял в набожной позе и, подняв очи горе, будто молился за общее просветление. – Да, так сказать, именно, – остановился у стола гетман и облокотился спиной о башню. – Вот пан сказал, что само собой о заселении пустошей будет заботиться... а я скажу, что при предлагаемой паном системе не только не прибежит ко мне ни одна собака, но и уже прочно сидящие селяне разбегутся... Да, именно, разбегутся... и вместо вот этих, – он потрепал рукой по бумаге, – богатейших цифр получатся обновлённые пустоши.
– Этого никогда бы не было, ваша ясновельможность, – горячо заступился за себя Чаплинский. – Если бы эти хло... хло... хлопотливые поселяне заартачились, так я бы вашей гетманской милости пол-Литвы притащил, только бы свистнул...
– Что мне в твоих литвинах, пан? – махнул рукой гетман. – Что они здесь грибы собирать или лыко драть станут? Только местное, коренное население... так сказать, именно коренное... знает, как обходиться со своей родной землёй.
В это время приподнялась тяжёлая занавесь, и на пороге появился гайдук. Он возвестил гетману, что прибыл и дожидается панских распоряжений войсковой писарь.
– Хмельницкий? – обрадовался гетман. – Вот кто меня понимает! Пусть войдёт! – а потом, спохватившись и сразу переменив тон, он заметил Чаплинскому: – Я отпускаю пана на время, пока сниму допрос.
Чаплинский низко поклонился и смиренно вышел, проклиная в душе этого шмаровоза, мужлана, Хмельницкого, которому так верил гетман; но, встретившись с ним за порогом, сразу заключил его в объятия и промолвил голосом, полным слёз:
– Благодарю Всевышнего, что услышал мои молитвы!
Богдан вошёл в кабинет, почтительно поклонился и искренним голосом произнёс:
– Благодарю ясновельможного пана гетмана за великую милость, вырвавшую меня из рук самоуправцев-насильников, которые уже посягнули было на мою жизнь!
– Рад, рад, весьма рад, – ласково улыбнулся Конецпольский, – у пана, впрочем, была по этому делу такая защитница, такая чудесная, так сказать, обаятельная, что всех моих гостей очаровала; я и подозревать не мог... Кроме вообще, так сказать, прелести, ещё благородство сердечного огня и сила слова, да, именно благородство и сила.
– Гетманская милость всегда правы, – спокойно ответил Богдан, – и если бы у наших властителей была хоть сотая доля вашего разума и вашего сердца, то нам жилось бы как у Христа за пазухой.
– Да, да! Это верно! – вспыхнул заревом от прилива удовольствия гетман. – Спасибо за доброе слово: пан меня понимает. Меня вот наши называют и потворщиком, и чересчур мягким, да, мягким, а твои казаки называют жестоким; но это не так, это, так сказать, ложь! Я строг и всегда преследую своевольный, мятежный дух; его нужно оградить, так сказать, прочными гранями, и я стоял за ограниченное число казаков и давил восстания, но никогда не думал обращать остальных в рабов... Да, никогда не думал! – Он в волнении осушил свой ковш до дна. – Меня ни там, ни здесь не понимали. Этот своевольный сейм не уважил даже данного мною слова и казнил прощённых мною Сулиму, Павлюка и многих старшин. Разрази меня гром, это подлость! Да, ломать, так сказать, шляхетское гоноровое слово – подло! Всё это двинуло меня ещё дальше. Эх, если бы теперь больше было настоящих людей, а то... Да, именно!.. Но скажи мне откровенно, по правде, неужели только по голословному доносу этого княжеского наглеца, – нужно признаться, что там особенно воспитывается дух насилия и, так сказать... – у гетмана в голове блеснуло воспоминание о двух больших родовых поместьях, отнятых этим Яремой путём грубого насилия и наезда; хотя это дело и было погашено каким-то вынужденным примирением, но в сердце гетмана вечно жило неудовлетворённое озлобление, – да, так неужели по одному лишь наговору, как мне передала панская родичка, осмелился и мой Гродзицкий так поступить с моим слугой?
Богдан смутился только на одно мгновение; но, быстро поборов в себе вздрогнувшее волнение, шагнул вперёд и с полным достоинством ответил:
– Истинным поборником государственной правды и блага я считаю ясновельможного пана коронного гетмана и нашего наияснейшего короля, и этой правде я не изменял и не изменю никогда; но, быть может, многие считают эту правду кривдой, а поборников её – неверными сынами отчизны... тогда я, конечно, изменник и достоин казни. В этом же последнем случае клянусь, что Ясинский оклеветал меня из мести и не дал никаких доказательств.
– Я тебе верю, пан, и желаю всегда верить, а эти будут у меня помнить, особенно выскочка князя Яремы – Ясинский. Но вот, – он забарабанил пальцами по столу, – я получил ещё кое-какие заметки о прежних твоих участиях... не открытых... но доказывающих, так сказать, твой строптивый дух... Да, строптивый... Поистине, Бог одарил тебя и умом, и эдукацией, и доблестями... Да, доблестями, но жаль, что на твоём пути вечно встречаются... так сказать, непонятные овражки, через которые нужно перескакивать...
– Эти все овражки, ясновельможный гетман, копают мне враги.
– Но, но... не все, – ласково погрозил гетман, – у пана таки сидит где-то гедзь... вот хоть бы твой ответ в Кодаке.
– Его гетманская милость великодушно простит мне его: эту невольную несдержанность вызвали шутки князя Иеремии.
– Да, эти шутки и мне не понравились: я враг всякой военной тирании... Да, вот почему я враг и ваших стремлений – всё, так сказать, население обратить в военный лагерь... Я за мирное развитие; но об этом после, – набил он себе снова трубку. – Что бишь? – гетман потёр себе открытый лоб. – Да, так видишь ли, пан, в силу этого общего говора, а главное, в силу же своих собственных постановлений, – замялся он, заботливо раскуривая трубку, – оставить пана в числе генеральной старшины я не могу... До поры до времени, – смягчил он пилюлю, – а перевожу снова в должность сотника Чигиринского полка... Этим, так сказать, покрываются все прежние подозрения и восстанавливается в полной, так сказать, доблести имя сановного пана, которое, я надеюсь, будет вельможным...
– Нет пределов моей благодарности гетманской милости, – поклонился Богдан, прищурив глаза, и, гордо выпрямившись, откинул голову, не скрывая некоторой доли пренебрежения.
– Только не думай, – продолжал гетман, пронизав Богдана испытующим взглядом, – что это наказание... Это, так сказать... это – необходимость... Доверие я к тебе имею и много рассчитываю на тебя... Не выпьешь ли с дороги моей настойки, пан? – гетман налил стоявший на столе другой кубок и предложил Богдану. – Для желудка полезна, верь.
– За здоровье ясновельможного пана гетмана и за успех его благих для нас пожеланий! – Богдан поднял кубок и, выпив, поставил на стол.
– Спасибо! – кивнул головой гетман. – Дело вот в чём. У меня, как ты знаешь, погиб, так сказать, мой прежний дозорца старостинских имений; чёрт ему подал мысль угодить под кабаньи клыки... Так я вот ищу нового... Чарнецкий мне рекомендовал одного литвина, Чаплинского... Тут он мне и проекты, и всё... Как пан о нём думает?
– Я его мало знаю; но он, кажется, предан гетманской милости... и урождённый шляхтич, значит, должен быть благородным и честным.
– Чёрт ли мне в его преданности! – резко заметил гетман. – Толк мне нужен, вот что! Да!.. А то понаписал проектов, удесятеряет доходы за счёт шкуры моих поселян... А я, пан знает, этого терпеть не могу. Я за мирное развитие...
– Да, это пан Чаплинский по своей литовской мерке, – злобно усмехнулся Хмельницкий, – хочет нас мерить...