– Разве я имею право казнить писаря без утверждения гетмана? А может быть, он не поверит да захочет сам допросить подсудимого, тогда все наши фигли и лопнут.
– Да я бы его просто задавил, – советовал Ясинский, – и вышвырнул бы труп через люк прямо в Днепр. Пусть там ищут: утонул, да и баста. Кто узнает?
– Знаю, – мрачно ответил Гродзицкий, – сам бы распорядился, да пан, верно, забыл про его джуру? Удрал ведь, и не догнали... А если удрал, то сообщит всем, что я арестовал Хмельницкого.
– Да, это оплошность.
– Дьявол привратник! Я ему уже залил сала за шкуру. Но и с панской стороны тоже оплошность – голословно оговаривать и подводить меня.
– Я пану коменданту сказал правду, – гордо выпрямился Ясинский, – а чем же я виноват, если у этих дьяволов-схизматов ничем не вытянешь слова?
Время шло. Обстоятельства не менялись, а ещё ухудшались: уже вторую неделю сидел в яме писарь, а ему не сообщали ни причин ареста, ни самого его не допрашивали; это было уже явным нарушением прав чиновного узника и превышением комендантской власти. Ясинский перемучил много народа, а "языка" не добыл и всё лишь кормил обещаниями; нужно было на что-нибудь решиться: допросить Богдана мастерски, а то и прикончить. Во всяком случае Ясинский был прав в одном: живым выпустить Богдана опасно, а на мёртвого можно свалить всё что угодно и всякие показания записать. А казнён торопливо потому-де, что боялись побега... или, ещё лучше, – убит во время побега. Семь бед – один ответ!
Наконец у Богдана в подвале отворилась железная дверь; вошёл сторож и объявил узнику, что его требуют в соседнюю темницу к коменданту на суд.
– Слава тебе, Господи! – перекрестился большим крестом узник и вышел в полукруглый и полутёмный коридор, показавшийся Богдану после ямы и сухим, и тёплым, и светлым.
Наверху его ждали четыре тяжело вооружённых латника; у двоих в руках были факелы. За сторожем двинулись факельщики, за ними узник, а два латника замыкали шествие.
Богдана ввели в довольно просторный подвал с полом, выложенным каменными плитами, и с мрачными тяжёлыми сводами, опиравшимися на четыре грубые колонны. За колоннами с потолка свешивались толстые крючья и блоки; у колонн были прикреплены цепи; дальше, под стеной, стоял какой-то станок с колесом, на нём висели две плети, а под ним грудами лежали гвозди, клещи, молоты, пилы; в углу у какого-то чёрного очага дымилась неуклюжая жаровня. При колеблющемся свете факелов Богдану показалось, что и крючья, и цепи, и пол были красны и местами пестрели засохшими тёмными лужами. Пахло кровью. Из-за отвычки от света даже мутное пламя факелов показалось Богдану чересчур резким, и он от боли закрыл глаза; потом уже, освоившись со светом, заметил в углу четыре зловещие фигуры, а за столом у противоположной стены – сидящего коменданта с Ясинским.
– Тебя, пан писарь, – обратился комендант к подсудимому дрожащим от внутреннего волнения голосом, – пан Ясинский обвиняет в государственной измене: будто ты вместе с бунтовщиками сражался против коронных войск. Что скажешь в своё оправдание?
Богдан бросил на Ясинского презрительный взгляд и гордо отступил на шаг.
– Если в этом деле доносчиком является пан Ясинский, то он должен дать доказательства...
– И дам! – злобно вскрикнул Ясинский, подпрыгнув на стуле.
– У меня они имеются, – ехидно улыбнулся Гродзицкий.
– А теперь я спрашиваю писаря: может ли он доказать, где был последние две недели?
– Могу, – спокойно ответил Богдан. – Безотлучно находился в канцелярии коронного гетмана в Чигирине и составлял рейстровые списки, чему свидетелем может быть весь город, а за четыре дня до прибытия сюда выехал, по требованию ясновельможного пана гетмана, в Кодак и два дня был задержан вьюгой в степи, что известно ясноосвещённому князю Иеремии Вишневецкому.
Гродзицкий взглянул на Ясинского и злобно шепнул ему:
– Дело совсем скверно: подвёл меня пан!
Ясинский покраснел до ушей и громко ответил:
– Он врёт, лайдак! Ему верить нельзя! А где находился раньше, за месяц?
Богдан смерил его высокомерным взглядом и ничего не ответил.
– Ну, что же молчишь? – обрадовался Гродзицкий замешательству подсудимого.
– Доносчику отвечать я не стану, – промолвил наконец подсудимый, подавив поднявшуюся в груди бурю. – А панской милости скажу, что раньше этого я два месяца безотлучно находился при коронном гетмане, объезжал с ним его брацлавские поместья.
Этот ответ окончательно обескуражил Гродзицкого, и он, не скрывая своего смущения, громко заметил:
– Значит, одно недоразумение. Что же это?
– Пан забывается... при шельме, – нагнулся к нему и зашептал на ухо Ясинский. – Если у этого пса такие свидетели, то выпускать его живым невозможно.
Комендант слушал это шипение, но уже ничего не мог взвесить: страх властно держал его в своих когтях и толкал на всякое безумие; бешенство овладевало рассудком.
– Ведь эти прислужники верны пану и сохранят тайну? – тихо спросил Ясинский, указав глазами на палачей.
– Умрут, а не выдадут, – почему-то убеждённо ответил Гродзицкий.
– Так вышли, пан, латников, а мы здесь распорядимся по-семейному.
Когда латники удалились, Ясинский крикнул палачам:
– Приготовьте дыбы!
"А! – молнией сверкнуло в голове у Богдана. – Неужели решились покончить? Хотя бы продать себя подороже этим извергам!" – оглянулся он и увидел, что два палача опускали блоки, а другие два уже приблизились к нему. Несколько дальше, налево, лежал полупудовый молот. "Эх, кабы его в руки! Потешил бы хоть перед смертью удаль казацкую!"
– Неужели вельможный пан, – попробовал Богдан выиграть время, незаметно подвигаясь к молоту, – решится на такое насилие? Ведь коронный гетман отомстит, – я ему нужен, и пан напрасно рискует собой из-за этого цуцика!
Ясинский, словно ужаленный, вскочил и бросился на Хмельницкого, замахнувшись рукой; но тот одним движением руки так отшвырнул его, что пан отлетел к столу, как бревно, опрокинул табурет и упал навзничь, ударившись головой о стену.
– Связать пса! – крикнул комендант, обнажив саблю. – И на дыбу.
Богдан бросился к молоту, но четыре палача не допустили: двое повисли на руках, один на шее, а один обхватил ноги. Покачнулся Богдан, но устоял, не упал.
– Эх, подвело только голодом, – вскрикнул он, – да авось Бог не выдаст! – Богдан встряхнул руками, и оба палача полетели кувырком; державшийся за ноги сам отскочил, боясь удара в темя, один только повисший сзади давил за шею.
– Пусти, дьявол! – ударил его Богдан кулаком в висок, и тот покатился снопом, замертво.
– Бейте чем попало! – махнул саблей Гродзицкий.
Богдан бросился к молоту и нагнулся схватить его, но ему снова кинулись на спину три палача; он выпрямился, отбросил борцов, но из скрытой двери подскочили новые силы...
Вдруг неожиданно растворилась железная дверь, и на пороге шумно появился Богун, держа в руках лист, на котором висела большая гетманская печать.
Через час смущённый и сконфуженный комендант Кодака пан Гродзицкий провожал Богдана с его товарищами – Богуном и Ганджою. Богдан, держа своего Белаша под уздцы, шёл рядом с Гродзицким, а товарищи держались несколько позади. Комендант радушно, даже подобострастно упрашивал своего узника подвечерять в его скромной светлице чем Бог послал, не лишать его этой чести.
– Прости, пан писарь, за невольно причинённую неприятность. Сам знаешь – дело военное. Крепостной устав очень суров, – оправдывался Гродзицкий. – Если мне доносят о государственной измене, я обязан был задержать: долг службы, невзирая ни на лицо, ни на звание... Вельможный пан это сам хорошо знает.
– Но для чего же пану нужно было посадить меня не в тюрьму, а в мешок? – Богдан ожёг его взглядом.
– Не было другого помещения, – смешался Гродзицкий.
– Его бы самого швырнуть! – буркнул Ганджа.
– Рука чешется! – сдавленным голосом ответил Богун.
Слова Богуна долетели до пана Гродзицкого и заставили его испуганно оглянуться.
– Если и так, – не глядя на коменданта, промолвил Богдан, – то почему же меня держали там десять дней, не предъявляя ни обвинений, ни причин моего ареста?
– Я ждал от этого негодяя Ясинского доказательств; он всё меня водил, – неестественно жестикулировал комендант, – пан писарь может искать свою обиду и убытки на этом клеветнике... Я сам помогу пану, слово гонору!
– Спасибо, – злобно улыбнулся Богдан, – я уже видел панскую помощь: любопытно бы знать, по какому поводу пан приказал своим палачам вздёрнуть меня на дыбу, когда я доказал своё alibi?
– А! – гикнул Ганджа и наполовину выхватил из ножен саблю.
– Что ты? Очумел? – удержал его Богун.
Комендант, услышав за спиной угрозу, быстрым движением выскочил вперёд, оглянулся и потом, немного успокоившись, примкнул к Богдану и начал шёпотом перед ним извиняться:
– Прости, пан писарь, за вспышку: ты сам её вызвал, угостив Ясинского кулаком так, что тот отлетел кубарем на две сажени. Славный удар, – стал даже восхищаться Гродзицкий, – разрази меня гром, коли я пожелал бы испробовать такой! Теперь-то и я рад, что этот облыжный нападчик разбил себе голову в кровь, а тогда я заблуждался, вспылил... errare humanum est{94}.
Богдан смолчал, презрительно прищурив глаза. Они уже были у брамы.
– Так пан писарь решительно отвергает моё хлебосольство? – ещё раз грустным голосом попробовал тронуть Богдана Гродзицкий. – Это не по-товарищески... Что ж? Мало ли что? А рука руку... Когда-нибудь и я отблагодарю.
– Спасибо, вельможный пан товарищ, – язвительно ответил Хмельницкий, – за хлеб и за соль... Я на них и отвык-то, признаться, от панских потрав, да и есть отучился... А обиды свои я сам в себе прячу, а другим их, пан, не поручаю.
– По-рыцарски, шанованный пан, по-рыцарски! – Гродзицкий было протянул руку, но Богдан, будто не заметив её, только подчёркнуто вежливо снял шапку и, промолвив: "До счастливого свидания!", вскочил на коня и быстро въехал на опущенный мост.
Товарищи проехали по мосту раньше. Богдан нагнал их, уже спустившись с горы, и, придерживая лошадь, поехал рядом с Богуном.
– Скажи мне, голубь сизый, – обратился он к нему с радостным чувством, – каким образом явилось спасение? Меня это так поразило, что я ничего и в толк не возьму... Знаю только одно: если бы ты опоздал хоть на крохотку, я бы уже висел на дыбе, а может, лежал бы истерзанным на полу.
– Изверги! Душегубцы! – вскрикнул Богун.