– Ну, счастье их! – потряс он кулаком в сторону крепости. – Господь отвёл! А уж я было поклялся в душе искрошить этих двух жироедов, если хоть один волос...
– Спасибо, спасибо вам, друзи, – Богдан протянул друзьям руки, – но всё же как тебе поручил наказ гетман и как он сжалился, как спас меня?
– Спас тебя, пан Богдан, не гетман, а ангел – это её чудо: только такое святое, горячее сердце могло смутить гордыню панов и разогреть им души состраданием... Только она, прекрасная и великая...
– Да кто же, кто?
– Ганна Золотаренкова.
– Она? Галя? Чудная это душа и золотое сердце, – сказал Богдан с глубоким чувством. – Но как, каким образом?
– Как? Сама ночью полетела в Чигирин, на пир к Конецпольскому, и вырвала у него эту защиту.
И Богун в пламенных и сильных словах подробно описал славный подвиг отважной и свято преданной девушки.
– Да, это десница Божия надо мной и над бедной семьёй моей,
– Богдан быстро смахнул запорошившуюся ресницу и набожно поднял глаза к небу. – Но кто же сообщил ей о моей беде? – прервал наконец минуту безмолвной молитвы Богдан.
– А вот кто! – Богун показал на Ахметку; хлопец стоял за углом с казаками и прежде не был виден, а теперь очутился лицом к лицу.
– Ахметка! – вскрикнул Богдан. – А я и забыл про него... Так память отшибло!.. Только узнал от дьяволов, что ушёл... Сын мой милый, – широко раскрыл он ему объятия, и Ахметка с криком: "Батько мой!" – бросился Богдану на грудь и осыпал его поцелуями.
– Ахметка дождался батька! – смеялся и плакал в исступлённой радости хлопец. – Ахметка никому не отдаст батька! Пусть Ахметку разрежут на шашлыки, пусть его кони изобьют, изорвут копытами, а Ахметка батька не бросит... Ай, батько мой! – то отрывался, то снова припадал хлопец и целовал Богдану и шею, и грудь, и колени.
– Да, тоже сокол, – кивнул головой Богун, – а сердце у хлопца такое, что чёрт его знает, да и только... И удали – что у запорожца! Славный юнак, и ещё лучшим рыцарем будешь! – Богун ударил хлопца по плечу и обнял по-братски. – Хочешь со мной побрататься?
– Да разве я дурень, чтоб не хотел? – смеялся гордый и счастливый хлопец.
– Так и побратаемся. Ей-богу, побратаемся – и кровью поменяемся, и крестами!
– А что, панове, – прервал Ганджа, – сразу ли двинемся в путь или подночуем у Лейбы?
– Лучше, друзья, подночуем, – отозвался Богдан, – а то я в той чёртовой яме десять дней не ел и не спал. Сначала утешала хоть люлька, а уж когда и тютюн вышел, так я порешил пропадать, да и баста!
– Разве у меня в этом черепе, – ударил себя по шапке Ганджа, – гниль заведётся, чтоб я им, собакам, этого не припомнил!
– Да и у меня самого, брат, память надёжная, – улыбнулся Хмельницкий. – А что, Ахметка, может, передали мне из дому что-нибудь из одежды?
– Целую связку, вот за седлом, – весело ответил хлопец.
– Чудесно, – Богдан потёр руки, – тащи всё это за мной к Днепру; выкупаюсь – и к Лейбе, а вы распорядитесь там, панове, вечерей.
– Ладно, – ответил Богун, – только не поздно ли, батько, затеял купанье? Ведь смотри – сало идёт.
– Пустое! – засмеялся Богдан. – Вместо мыла будет!
Передав казацких коней, Богдан с Ахметкой спустились с обрывистой кручи к Днепру. Старый Дед{95} бурлил у берегов водоворотами; рыхлые, мелкие льдинки, точно потемневший снег, прыгали, мчались и кружились на далёком пространстве, производя какой-то особенный шорох. Наступали сумерки; заря догорала; лёгкая дымка облаков светилась бледно-розовой чешуёй, переходя в нежные лиловые тона; на противоположной части неба из-за черепичных крыш и пригорка поднималась пожарным заревом медно-красная, надутая и будто приплюснутая луна.
Богдан быстро разделся и стремительно ринулся в воду; с шумом и брызгами разлетелась грязно-белая масса воды и скрыла под собой богатырское казацкое тело. Через минуту Богдан вынырнул и, фыркая да движением головы отбрасывая нависавшую на глаза чуприну, весело покрикивал:
– А! Славно! Добрая вода! Горячая, не то что! А ты, сынок, не попробуешь ли? – подзадоривал он Ахметку. – Деда не бойся: он силы придаст!
Ахметка секунду простоял в нерешительности; по спине у него пробежала дрожь, но он скорее размозжил бы себе голову, чем дал бы повод назвать себя трусом, да ещё кому – батьку! Моментально, даже с ожесточением, сорвал с себя хлопец одежду и, зажмурив глаза, бросился в воду; резкий холод её просто обжёг ему тело и сразу перехватил дыхание. Вынырнув, он только судорожно заметался и отрывисто стал покрикивать: "У-ух! Ой-ой!"
– Ха-ха-ха! – рассмеялся Богдан. – Припекло, небось, с непривычки жигалом, раскалённым железом. А ты не держись на одном месте, а вот попробуй против воды поплыть, поборись-ка с Дедом – мигом согреешься! – и Богдан мерными, широкими, могучими взмахами начал резать набегавшие волны и, извиваясь телом, продвигаться вперёд.
Ахметка же, несмотря на все свои усилия, оставался всё на одном и том же месте и не мог преодолеть быстроты течения.
– Нет, ещё не справишься с Дедом, – смеялся Богдан, – и то гаразд, что на месте держишься. Ей-богу, молодец! Ну, однако, на первый раз годи, вылезай!
Купальщики выскочили на берег и почувствовали живительную теплоту в воздухе, несмотря на лёгкий морозец; тела их, как яркий кумач, горели и дымились паром. Богдан, надев всё совершенно чистое, новое и облачившись в коротенький любимый байбарачок на лисьем меху, с наслаждением закурил люльку и быстрыми, бодрыми шагами двинулся с Ахметкой под гору, к корчме Лейбы, стоявшей на самом конце посёлка, на полугоре над Днепром.
А в корчме уже за широким столом сидели казаки и ждали Богдана. На столе стояли фляжки и кухли, лежали два больших ржаных хлеба, несколько паляниц, вяленый вырезуб, чабак и куски сала, а на огромной сковороде шкварчали на мягкой сочной капусте целые кольца колбас; мудрый жидок Лейба хотя и морщил нос от вкусного запаха, но держал у себя для пышных гостей всё трефное{96}.
– Горилки! – сказал Богдан, войдя в хату.
– Да, оно теперь после купанья важно! – Ганджа налил почтенных размеров кухоль и поднёс Богдану; остальные тоже себе налили, а Богун – и своему наречённому побратиму Ахметке.
– Нам на здоровье, а врагам на погибель! – крикнул Богун и, опорожнив кухоль, выплеснул на потолок оставшиеся капли.
Богдан молча опрокинул ещё кухоль водки, так же молча уселся за стол и начал с необычайным аппетитом истреблять всё поставленное. Остальные казаки тоже не отставали от батька. Окончив вечерю и выпив ещё кухля два пива, Богдан постлал на лаве керею и, попросив лишь разбудить себя пораньше, сразу отвернулся к стене и заснул, да с таким богатырским храпом, что в соседней комнате жидовка вздрагивала со страху, а жиденята метались в бебехах и выскакивали с перин.
Казаки разошлись по разным местам на ночлег, и в корчме остались только Богун да Ахметка; последний тоже мгновенно заснул у печки. Один лишь Богун ворочался на лаве и не спал. Несколько раз беспокойно перевернулся казак: нет сна, а думки всё не унимаются!
– Да что это со мной, уж не наворожил ли кто? – проговорил он сам к себе и, присев на лаве, задумался.
Луна, поднявшись высоко, теперь задумчиво смотрела с неба на землю и мягким фосфорическим светом обливала окрестность. Внизу, обрызганный зеленоватыми блёстками, сверкал чешуёй Днепр и мрачно катил свои холодные воды в серебряную мглу.
Богун смотрел на эту широкую фантастическую картину и не видел её: думы его летели далеко отсюда, к берегам болотистой извилистой речки, к роскошному тенистому саду, к уютной светлице. Правда, любил он бывать в Суботове и бывал там уже издавна. После суровой сечевой жизни так приятно было отдохнуть у батька Богдана в этом уютном, родном уголке. Много казаков собиралось там потолковать, посоветоваться, осушить кубок-другой. И для всех у хозяина находилось и ласковое слово, и привет, а хозяйка уже не знала, чем бы ещё угостить дорогих гостей; но с некоторых пор этот уголок стал ему ещё дороже, а с каких, когда и почему – казак не знал, да и не думал о том. Знал он только одно: года четыре назад поселилась у Богдана сестра значного реестровика Золотаренко; сперва он вовсе не знал её, а потом обратил внимание на бледную девушку, которая молча, с затаённым восторгом слушала их казацкие рассказы и думы кобзарей. Она была молчалива, скромна, не шутила, как другие девчата, и, казалось, не замечала никого. Случай как-то привёл его разговориться с нею, и Богун был поражён той силой страстной, горячей любви к родине, которая таилась в этом, на вид тихом существе. С тех пор казак стал постоянно заговаривать с Ганной, сам рассказывал ей о своих морских походах и войсковых приключениях, и всё это жадно впитывала в себя девчина, а Суботов становился всё дороже и дороже казаку... Ни вольная воля, ни удалые, славные набеги, ни товарищеская широкая жизнь уже не захватывали всей его души так, как прежде. Часто Богуну казалось, что ему чего-то не хватает в жизни, и тоска не раз начинала прокладываться в сердце казака... Он пользовался всяким случаем, чтобы заехать в Суботов; здесь, у Богдана, было всё то, чего отродясь не было у Богуна: тёплый родной угол, любящая семья... Правда, со времени этого восстания давно он не был в Суботове, да и не имел времени много думать о нём, – такие были месяцы, что выбили все думки из головы, – но последний геройский поступок Ганны переполнил всё сердце казака каким-то небывалым восторгом; да, много видал он девчат на своём веку, а такой не видал: сестра казацкая, королевна!
Вот он видит её, освещённую огнём камелька, ласкающую головку заснувшего хлопца... Да, такая должна быть мать! В сердце казака дрогнула какая-то нежная струна. Хорошо иметь кого-нибудь на свете, к кому можно было бы так доверчиво и нежно склонить усталую голову, к кому можно было бы прижаться так горячо, как к матери родной! Хорошо было бы знать, что там, где-то далеко за широкими степями, тоскует по тебе, думками за тобой летает, молится о тебе родная душа! "Ишь чего, ласки захотелось безродному казаку!" – горько улыбнулся Богун и, присев на лаве, приложился лицом к холодному стеклу... Месяц стоял уже в самом зените и освещал широкую безграничную даль, перевязанную могучей рекой.