. . . . . . . . . . . . . .
А берег как на ладони! Вот он весь! Вот он!
— Смотрите! Вон за Алупкой гора голубеет! Это Аю-Даг! Медведь-гора возле Гурзуфа! Вёрст отсюда тридцать пять — сорок! Это его "хвост"! Сейчас всего "откроем".
— Рвать не тянет?
— Нет!
Других рвёт!
Через несколько минут "открыли" весь Аю-Даг, гору-великана, которая, словно медведь, разлеглась за Гурзуфом, уткнув морду в самое море!
— Ворочай! Восемь вёрст от берега! Майнарить будем?
— Нет! Зачем майнарить? Переведём так!
Это уже риск — переводить парус при ветре в открытом море, не спуская его…
— Ну, ребята! Рррраз! Раз-раз-раз!
И уже с другой стороны бьётся в Антоновой руке полотно…
Мчимся к берегу.
… Гой-да! Гой-да!
. . . . . . . . . . . . . . .
— Майнарь, ребята!
… Несколько ударов вёслами — и у берега…
И совсем не страшно!
А Антон:
— Приходите второй раз! Можно страшней сделать!
За камбалой!
Чтобы не было недоразумений, договоримся сразу: камбала — это рыба. Ловится она в Чёрном море. Ловится довольно далеко от берега — так вёрстах в семи-восьми. Ловится на крючки, наживлённые маленькой рыбкой-султанкой. Крючки эти привязываются к длиннющему шнуру (перемёту), бросаются среди синего моря на двух котвах (якорях) на самое дно. "За камбалой", значит, — за рыбой, в море! Поднимать крючки, снимать эту рыбу, а потом уже её продавать или самому есть…
* * *
— В два часа едем! Приходите!
Пришёл, конечно.
"Гетман" уже готов.
"Гетман" — это (не бойтесь!) не Скоропадский, а ялик так называется…
Уже на нём мачта, уже лежит вдоль него парус, уже Хайали ходит по нему с кормы на нос и отдаёт последние распоряжения. Старый Зекирья крутит цигарку. Юнус несёт ведёрко со "сладкой" водой, а Васька надевает на уключины вёсла.
— Прыгайте!
Прыг! — и в ялике…
Хайали берёт руль… Знаете Хайали?.. Не знаете?.. Жаль… Хайали — это капитан на "Гетмане". Он низенький, лысенький, зубов у него мало, но он крепкий и упругий, как выпуклость из чёрной резины. Лицо у него бурое от солнца… Лысина у него как кожа на подмётки, а волосы (волосы у него только на затылке) гнедые… Он и в бурю бурную, и в солнце палящее без шапки… Он всегда на корме калачиком (потому что коротенький!), ноги поджаты, а в руках у него руль и парус, а маленькие его глаза никуда не смотрят и всё видят. Он всё время равнодушен, но за семь вёрст слышит шум берегового ветра… Он никогда не следит, что делают Юнус, Васька, Зекирья, но то и дело из его обветренных уст вылетают слова, и от этих слов подпрыгивает Васька, бежит к парусу Юнус, кряхтит, передвигаясь по ялику, старый Зекирья. Вот какой Хайали! А вы его не знаете?!
А Юнус… Юнус чёрный… У Юнуса курчавые с проседью волосы и ласковые светло-карие глаза… Он всегда улыбается, когда смотрит на вас, и спрашивает:
— Не страшно?
Зекирья? Зекирья — старый, в татарских штанах на очкуре, в кожаных постолах, с кручёной цигаркой в губах, и цигарка эта, скуренная почти до ничего, шкварчит возле его синеватых губ, припекает его подстриженные усы, а они пахнут палёным и скручиваются жёлтенькими колечками над синеватыми губами… Старый Зекирья тогда откидывает голову к борту — и тьфу!.. Табак летит в море, а на губах у старого Зекирьи — плёнка из тоненькой папиросной бумаги. Он молчит…
А Васька молодой! У него бронзовое стройное тело. Он белокурый и с прекрасно развитыми мышцами… У него на груди вытатуировано рулевое колесо с двумя флагами: на одном флаге "К.С.С.Р" (Крымская Соц. Сов. Республика), а на другом У.С.С.Р (наша)!.. На правом плече у него чернеет крест на постаменте, а вокруг него канат, а на канате том котва (якорь), а ниже, на предплечье, во весь рост голая красавица с распущенными косами, а у красавицы той, как два круглых арбуза, груди… Васька весь расписан… Он, Васька, порывистый, говорит крепко, с "матерью", но он ещё "зелёный", и слова его волны катят по Чёрному морю. От Васькиных слов никто в ялике не подпрыгивает… Все сидят на своих местах и о чём-то думают…
* * *
— Вира!
Пошли… Юнус с Васькой на вёслах, Хайали на руле, а Зекирья перебирает в корзине султанку (наживлять крючки!). Вышли из бухты.
— Парус!
И мигом Васька и Юнус у паруса… И мигом парус трепещет вверху!
— Вира в море!
Летит "Гетман", перепрыгивая волны…
Скрипит парус… Мычит что-то Юнус, кряхтит Зекирья, а Васька приглаживает свои белые штаны, чтобы посередине от паха до ступни была в них складка…
. . . . . . . . . . . . . . .
— Вон буйок!
Васька первый увидел.
— Где?
— Вон-вон-вон! Не видите?
— Не вижу!
Все увидели, а я не вижу…
Да и как его увидишь где-то там в море, когда волны, когда флажок на нём чёрненький вот такой крошечный и когда волны перескакивают через него, и нагибают, и захлёстывают…
— Майнар, Васька!
Момент — и парус в лодке, связанный, скрученный, бессильный… Несколько ударов вёслами — и буйок уже в ялике…
Буйок — охапка пробок, обтянутая сеткой, с привязанным к нему торчком "пужалном", а на "пужалне" небольшой флажок… Это знак, где стоят крючки… Он (буйок) на котве, чаще всего просто на камне, который держит его на определённом месте.
Крючки ставят на двух камнях. Два, значит, буйка… Начало и конец крючков. Крючки на морском дне.
Наш перемёт имеет 750 штук крючков, привязанных на небольших шнурках к длинному шнуру примерно на 1½-2 сажени один от другого.
Тянется, значит, этот перемёт на 3-4 версты в море…
. . . . . . . . . . . . . . .
Вытащив буйок в лодку, Васька быстро-быстро вытягивает камень… Тянет его минут 5-10, потому что вытянуть камень надо с 50-80-саженной глубины…
И вот — камень в лодке.
Тогда уже берёт шнур Хайали и медленно, крючок за крючком, поднимает в ялик. Подняв, сбрасывает старую наживку, большей частью объеденную, пожёванную, и бросает крючок в круглую довольно большую корзину, стоящую на корме… Возле корзины Васька. Он подхватывает крючок, накалывает на него рыбку и укладывает крючки правильным кругом, один возле другого, под стенкой в корзину. Шнур ложится в середине этого круга… Таким образом, крючки в этой корзине ложатся "винтом" снизу доверху.
Делается это необыкновенно быстро, ловко и красиво… Как по писаному…
Юнус на вёслах; он подталкивает лодку в направлении шнура.
Зекирья курит цигарку, а я, вытаращив глаза, смотрю в море и слежу, что идёт на крючке.
Вот задрожал шнур и забился о борт…
— Кот! — бросает Хайали…
— Ничего не видно, — говорю…
— Кот! Я знаю!
Через некоторое время и правда что-то бьётся, вижу, на шнуре, силясь вырваться. Р-р-раз — и в лодке.
"Морской кот". Не гренландский, конечно, а простой, черноморский. Я не знаю, как он по-учёному называется, а по-нашему, по черноморско-рыбацкому, это "кот".
"Кот" — это плоское морское животное, сверху бурое, снизу белое, с огромным тонким, как палка, хвостом с колючками. Морда какая-то треугольная, с выпученными глазами, а возле глаз дырочки. На брюхе у него какие-то плавники, будто ноги, а он их, когда идёт на шнуре, выпрямляет и бьёт ими… Рыбаки его не любят… Сразу выбрасывают назад в море, вырезав то место, где он зацепился за крючок. Размером он бывает немалый… Аршина с два.
… А вот идёт камбала. Она растопырилась на шнуре, насторожила все свои плавники и выгибается. Не хочет. Но Хайали не такой, чтобы у него сорваться… Он знает!.. Он в море всё знает.
Плюсь! — и уже трепещет камбала на дне лодки…
… И так крючок за крючком, шаг за шагом — 750 крючков…
И только у Хайали с уст короткое:
— Ач! Ач! Это Юнусу.
— Вперёд! Лодку толкни!
. . . . . . . . . . . . . . .
Вдруг Хайали кинул взгляд на берег, сразу…
— Береговой!
Васька вздрогнул, сердито наколол на крючок рыбку и вспомнил про "мать".
— Будет работа!
— Кидаю! (Хайали). Не даст работать! Вира!
И полетела лодка вдоль на вёслах, и забулькали в море один за другим наживлённые крючки!
— Вира! Вира!
А уже с берега шум слышен… И зарябило под берегом… А возле нас море тихое-тихое…
— Что вы? — спрашиваю.
— Береговой подул! Самый противный для нас ветер! Надо на вёслах… Парусом нельзя! Можно бы ещё "ливеровать", но груза нет на ялике — будет переворачивать.
("Ливеровать" — лавировать).
Вира! Вира!
Успели-таки крючки кинуть.
И вот как зашумело, как заревело, как взбесилось, — святители вы мои!
"Гетмана" щепкой кидает…
Васька, Юнус и Зекирья на вёслах… Хайали на руле…
— Вира, Васька! Вира…
У Васьки, вижу, лицо уже посинело от натуги, старый Зекирья мокрый, Юнус подкусывает губы…
А море взбесилось! Оно как-то зло набрасывается на "Гетмана". Подскакивает под него, ставит его торчком, а потом выскакивает сзади и кидает носом в какую-то пенную яму…
Потом скачет сбоку, бьёт в борт, разлетается ливнем и плюёт на нас солёной слюной…
— Вира, Васька! Вира!..
И Васька, и Юнус, и Зекирья аж стонут…
А лодка на месте!
Тогда подскакивает Хайали ко мне:
— Руль прямо на берег! Держите крепко!
Сам уже рядом со старым Зекирьёй:
— Вира! Вира!
А "Гетман" дрожит, а "Гетман" падает грудью на волны…
— Руль крепче!
"Крепче"?! Когда его вырывает, выбивает, выдёргивает?!
Держу, аж глаза на лоб лезут!
— Вира! Вира!
Два часа бешеной, чертовской работы и напряжения!
Вдруг — тихо…Как появился, так и стих береговой… Вот был, вот нет!
— Не верь морю! — бросает Юнус…
И все закуривают и вытирают и пот, и солёную воду с красных лиц…
. . . . . . . . . . . . . . .
А на дне ялика широко разевает пасти и лениво бьёт хвостом камбала…
. . . . . . . . . . . . . . .
… Не верь морю! — это правда… Никто не знает, как оно над тобой посмеяться думает… И когда — тоже никто не знает…
А оно большое, это море! И глубокое!
И когда оно взбесится, то, несмотря на всё ваше рыцарство, несмотря на то, что вам доверили руль в такой ответственный момент, несмотря на вашу политическую, экономическую и всякую другую грамотность и сознательность, — берите всё-таки с собой закрепительного!Спокойнее будет и вам, и вашим соседям!
Бережком!.. Бережком!
До Ялты?! Да вёрст, пожалуй, двенадцать! Вот так вдоль пляжа вон до той будки, а потом направо, вверх тропинка тянется виноградниками… Так по этой тропинке выйдете на шоссе и шоссе, шоссе… до самой Ялты… Это недалеко… По дороге Никитский сад… А от сада уже и Ялту видно… Часа через два в Ялте будете. Ещё и не стемнеет…
Ну, пойдём!
Кинули взгляд в последний раз на парк в Гурзуфе, где отдыхал Пушкин, на дом, где он гостил у генерала Раевского, на Аю-Даг, который ждёт Аллахова приказа — встать и снова крушить всё на пути своём, потому что всё-таки забывают правоверные и Аллаха, и его пророка Магомета…
Пойдём, пойдём! Вдоль пляжа, а потом тропинкой виноградниками! Пойдём!
И пошли…
Вот так, если прямо смотреть, — дорога.