. . . . . . . . . . . . . .
… Казалось, не было на земле хана умнее Арслан-Гирея. У него было всё, чтобы не роптать. Сто три жены и двести невольниц, дворец из мрамора и порфира, сады и кофейни, несчётные конские табуны и овечьи отары. Чего ещё желать?
Так оно и казалось.
Но по ночам кто-то приходил к Гирею и тревожил его мысль.
Всё есть, только золота мало.
— Откуда взять много золота? — спрашивал сам себя Гирей. И не спал до утра.
И вот однажды, когда пришли к нему беки, велел он созвать мудрецов со всего ханства.
Не знали беки, зачем, и каждый привёл своего приятеля, хоть тот и не был мудрецом.
— Способ хочу, — сказал хан, — чтобы камень золотом делался.
Подумали беки и мудрецы: сошёл хан с ума. Если бы такое можно было сделать, люди давно бы уже сделали. Однако ответили:
— Воля падишаха священна. Дай времени.
Через неделю попросили:
— Если можешь, подожди.
А через две недели, едва только раскрыли рты, чтобы попросить ещё времени, хан их прогнал. Умный был хан.
— Пойду сам поищу среди народа мудреца, — решил он.
Беки отговаривали. Не следует, мол, хану в народ ходить. Мало ли что может случиться. Может услышать такое, чего не может слушать благородное ухо.
— Пойду!
Переоделся старцем и пошёл.
Правду сказали беки. Много обидного услышал хан и о себе, и о беках, пока ходил по базарам и кофейням. Говорили о последней его затее.
— Сошёл хан с ума. Из камня золото захотел сделать.
А другие добавляли:
— Позвал бы нашего Кямил-джинджи, может, что и вышло бы.
— А где живёт Кямил-джинджи?
И хан пошёл к колдуну и рассказал ему, чего хочет. Долго молчал джинджи (джинджи – колдун, ворожей).
— Ну как?
— Тяжело будет. Если всё сделаешь, как скажу, может, что и выйдет.
— Сделаю.
И хан поклялся страшной клятвой: "Пусть ослабнут все три печени, если не сделаю так!" И ещё раз произнёс:
— Учь талак бош олсун!
("Пусть ослабнут…", то есть пусть лишусь возможности иметь женщин и детей". Эта клятва у татар считается очень большой. Сказать так – повод к разводу и т. д.)
Тогда сели на арбу и поехали. Восемь дней ехали. На девятый день подъехали к Керченской горе.
— Теперь пойдём!
Шли на гору, пока не начала расти тень. А когда остановились, джинджи начал читать молитву…
На девятом слове раскрылся камень и покатился в бездну, а за ним две змеи, шипя, поползли в подземелье. Чешуя на змеях сияла лунным светом. И увидел хан по стенам в подземелье голых людей, что танцевали козлиный танец.
— Теперь уже близко. Повторяй за мной: "Хел-хала-хал!"
И как только хан произнёс эти слова, упали перед ним железные ворота, и хан вошёл в иной мир.
Разошлись стены в подземелье, алмазами засверкали серебряные потолки…
Стоял хан на груде червонцев, и целые тучи их неслись мимо него.
Поднялся из земли золотой камень; вокруг запылали рубиновые огни, и среди этих рубинов хан увидел молодую девушку, лежавшую на листьях лотоса.
Завыл чёрный пёс. Задрожал джинджи:
— Не смотри на неё…
А хан смотрел, словно заворожённый. Померкли для него алмазы; золото казалось грубой медью, ничтожными стали все сокровища в мире.
Не слышал Гирей её голоса, но всё в душе его пело, пело песню нежную, как аромат цветущего винограда.
— Скорее возьми у её ног ветвь, — бросился к нему джинджи, — и все сокровища мира будут в твоих руках.
И поднялась с ложа красавица.
— Арслан-Гирей не опозорит своей памяти, отняв у девушки её чары. Он был храбр, чтобы прийти, и, придя, полюбил меня. И он останется со мной.
И потянулись губы красавицы к хану, задрожал воздух… Посыпались золотые искры, вынесли джинджи из недр Керченской горы и перебросили его на его базар.
Окружили его люди.
— Слышал? Пропал наш хан, — говорили ему.
— Жаль Арслан-Гирея.
Но джинджи тихо покачал головой:
— Не жалейте Гирея — он нашёл больше, чем искал…"
. . . . . . . . . . . . . . .
… Всё: и ханский трон, и горы червонцев, и сияние алмазов, и кровь рубинов, и вся земная жизнь… Потому что "потянулись" губы красавицы к хану…
Такая женщина всемогуща, когда она молода и когда она "на листьях лотоса"…
Она царица…
Но она… сто четвёртая…
А сто три и двести невольниц?!
Они дома, потому что уже глаза их не голубеют, и они уже не на лотосе, и уже тянулись их губы, и дрожал когда-то от этого воздух…
А потом и прекрасная царевна, когда уже перенесут её стальные руки Гирея с лотоса на кровать, снова окажется дома, а Арслан-Гирей увидит новую на листьях лотоса, снова потянутся губы, и задрожит воздух, и померкнут алмазы… До тех пор, пока и её не перенесут стальные руки Гирея на кровать…
Потому что Аллах хороший бог, а Магомет неплохой пророк его…
Тянутся у Гиреев губы, и дрожит воздух, пока не "вытягиваются" у них ноги и не "дрожит" из них песок…
* * *
В Крыму долго и "дрожали", и "тянулись"… Теперь уже, после того как крымское женство написало Магомету письмо, это "дрожание" прекратилось…
. . . . . . . . . . . . . . .
…Фатьма, первая красавица на селе, как персик, который начинает поспевать, выходила замуж за первого богача в долине.
Завидовали все Фатьме, особенно завидовала одна с чёрными глазами и сглазила её. Как только вышла Фатьма замуж, так и пришла болезнь.
Высохла Фатьма и стала похожа на сухую тарань.
Перестал любить её Аблегани; злится, что жена у него больная; говорит, как выжмет вино в тарапане, возьмёт себе вторую жену.
"Почему так, — думала Фатьма, — почему у греков, если есть одна жена, нельзя взять второй, а у татар можно? Почему у одних людей один закон, у других — другой?"
Плакала Фатьма… Скоро привезут из садка последний виноград, скоро придёт в саклю другая с чёрными глазами. Её будет ласкать Аблегани; она будет хозяйкой в доме; обидит, станет смеяться над больной, бедной Фатьмой, в кладовую её прогонит.
"Нет, — решила Фатьма, — не будет этого, лучше мне исчезнуть, лучше уйти от такой жизни".
Так решила и ночью побежала прочь из дома, доведённая отчаянием почти до гибели.
Склонилась над водой и видит Азраила; погрозил ей Азраил пальцем, взмахнул крыльями, как нежный голос, коснулся её сердца и полетел к небу.
Спохватились бабы — нет Фатьмы дома. Бросились искать её и нашли на земле возле колодца, а в руках у неё было перо из крыла, белое-белое, белее лебединого.
Умирала Фатьма, но успела сказать, что было с ней…
Собрались женщины, всю ночь говорили, спорили, жалели Фатьму, думали, что и с ними такое может случиться. И нашлась одна, эфендина дочь, что знала письмо, учёная была.
— Скажи, — спрашивали её, — где написано, чтобы, если женщина больной, старой сделается, мужчина брал новую в дом? Где написано?
— Захотели — написали, — сказала эфендина дочь. — Мало ли что можно написать!
— Вот ты знаешься на письме, — напиши так, чтобы мужчина второй жены не брал, когда в доме уже есть одна.
— Кому написать? Падишаху? Только посмеётся. Сам имеет тысячу жён, даже больше.
Задумались женщины… Но нашлась та, которая догадалась.
— Кто оставил Фатьме перо? Ангел. Значит, пиши пророку. Хорошо только пиши. Все будут согласны. Кто захочет, чтобы муж взял молодую хашин, когда сама старой будешь? Пиши. Все руку дадим.
— А пошлём как?
— С птицей пошлём. Птица к небу летит, письмо отнесёт.
Села Зейнеп, положила на колени бумагу и начала писать белым ангельским пером письмо Магомету.
Долго писала, хорошо писала, всё написала. Замолкли женщины, пока перо скрипело, только вздыхали временами.
А когда закончила, перо полетело на небо догонять ангела.
Завязала Зейнеп бумагу золотой ниткой, привязала к хвосту белой сороки и выпустила сороку на волю…
Полетела птица. Стали ждать татарки, что будет. Одна другой обещали не говорить мужчинам, что сделали, чтобы мужчины не смеялись над ними.
Но одна не выдержала и рассказала мужу.
Смеялся муж. Узнали другие, насмехались над бабьей глупостью, дразнили женщин сорочьим хвостом. А старый мулла с того времени начал плевать на женщин.
Пристыдились женщины — увидели, что глупость сделали; старались не вспоминать о письме.
Но мужчины не забыли и, когда сердились на женщин, кричали: "Пиши письмо на сорочьем хвосте!"
Выросла молодёжь и так же, вслед за отцами, дразнила женщин. Насмехались и внуки и, насмехаясь, не заметили, как ни у кого не стало двух жён.
Может, баранина подорожала. Может, ответ на письмо от пророка пришёл…n_20#n_20
(Легенды взяты из книги Никандра Маркса "Легенды Крыма").
. . . . . . . . . . . . . . .
… Может, баранина… Может, пророк… Может. Потому что всемогущ Аллах и велик Магомет, пророк его…
Одна осталась жена у мужчины, и рожает детей, и доит коров, и носит с высоких гор траву, и копает виноградники, и поливает табак, и убирает в доме, и взглядом пугливой серны поглядывает на мужа, когда тот, поджав под себя длинные ноги, сидит у ступенек, и смотрит в синюю даль, и курит папиросу за папиросой…
Курит и говорит:
— Раніш карашо бил. Женщина чадру носил… Ніхто не видал… Тепер усякий видал, усякий сматрел… Не карашо тепер… Ранше курорт бил… Гаспада приїзжал… Весело бил… Правадник бил… Гори ездил… Весело бил…
…Раньше "карашо бил"…
Женщина, закутанная чадрой, с одним чёрным ребёнком у груди, а с другим чёрным ребёнком за руку, а мужчина "гори ездил", ему "весело бил"…
И мокла чадра от женских татарских слёз, и смотрели печальные чёрные глаза-сливы через чадру на пышнотелую "гаспада", с которой её властелину в горах "весело бил"…
И капали с чадры слёзы и шипели на горячем камне… И из тех слёз творились легенды о красавице кизнын с глазами-изумрудами, с кипарисовой фигурой, с походкой горной серны…
Прекрасные легенды, окутанные южными тайнами.
И зашумела степями, долинами, горами, заволновалась Хвалынским морем красная легенда… Буйным вихрем промчалась, красными крыльями над Южным берегом Крыма затрепетала…
А имя легенде — революция…
И сорвала бешено чадру с печального татарского лица… И взглянули глаза-изумруды на красный мир, и задышала быстрее грудь, высосанная маленькими чёрными детьми…
И смотрят глаза, и работает мозг… Работает, работает, работает…
И радость в груди, и быстро, быстро, быстро бьётся татарское сердце…
А глаза, раскрытые глаза, ещё пугливо смотрят на владыку. Ещё гнётся стан под горным сеном, ещё ноет поясница над виноградником, ещё молчат уста перед владыкой…
А что-то манит, что-то зовёт, что-то кличет, такое прекрасное, такое далёкое, такое желанное…
И чутко настораживается слух, и остро лучится зрение…
.