. . . . . . . . . . . . . .
Не, не семнадцать, а тринадцать копеки даш! Много-много! Тринадцать! Даш?
— Почему именно тринадцать?
— Я мало-мало знаит уруски… Татарски много-много знаит! Уруски песню знаит!
— А ну!
— Папа сеяла муку,
Чумчара — ра — чум — ча — ра!
Обещала старику —
Ку-ку!
(Папа — баба).
Вот такие маленький, чёрный-чёрный, Курбедин "уруски песни" знает…
Нашли-таки эти "песни уруски" маленького семилетнего, чёрного-чёрного Курбедина аж на южном берегу Таврического полуострова…
Перескочили эти "уруски песни" через степи, через яйлу, через высоченные Чатыр-Даги и Ай-Петри и вскочили в маленькую, чёрную-чёрную голову Курбединову…
И бегает теперь Курбедин по Южному крымскому берегу и —
— Обещает старику
Ку-ку!
— А кто такой Ленин, Курбедин?
— Моя мало-мало уруски знаит! Моя тольки песни уруски знаит!
— Ну, на десять копеек! Гуляй!
— Пасиба! Ана. Моя кулай пашла! Клуп!
(Ана — мама).
* * *
Вечер.
Комсомольский клуб…
Здание для клуба и было построено, но при Врангеле тут, само собой разумеется, была церковь. Теперь — снова клуб…
Просторный зал, человек на 300 народу. Стулья. Скамьи. Маленькая сцена на высоком помосте. Стены в клубе украшены лавровыми ветвями.
Позади стульев вторая эстрада, где стоят флаги всех местных партийных и советских организаций. На стене здесь украшенные лаврами портреты В. Ленина и Карла Либкнехта. Лозунги.
Слева на стене портрет какой-то то ли графини, то ли просто владелицы симеизских дач, "национализированный", очевидно, во время революции и повешенный, чтобы стены не были голыми… Дальше к сцене картины разного содержания, до трёх собачьих голов включительно…
Над сценой вверху Карл Маркс…
Свет — керосиновые лампы…
В углу возле сцены пианино. У пианино приткнулся оркестр "лучший", как говорил один туземец, в округе… Скрипка, кларнет, корнет и бубен…
"Репижат" что-то восточное… Дуют так, что барабаны трещат.
Сидит "кларнет", закрыл глаза и дует, перебирая клавиши, а рядом, задрав голову, жарит "корнет"…
"Скрипка" склонила голову к деке и с ужасной энергией мучает струны. А над всем этим гремит бубен:
Бах! Бах! Бах!
Бах! Бах! Бах!
Мелодия тягучая, резкая и… громкая… Шум, гам, гвалт в зале!
Слушателей немало… Полный зал… В основном женщины. Курят (женщины почти все тут курят), едят орехи, громко разговаривают.
Пришли целыми семьями с младенцами на руках. Наша ана даже дом заперла: все здесь!.. Интересуются, как видно!
Национальной одежды не видно. Единственная девушка была в татарской шапке, украшенной червонцами.
. . . . . . . . . . . . . . .
И вот за грустной, тягучей мелодией понеслось что-то повеселее…
Выходит Осман (местный лавочник) и ещё один с ним, и перед сценой отплясывают татарский танец.
Осман, видно, красуется перед зрителями… Правая рука вверх, "выделывает дрожь", а ноги, ноги — и сюда, и туда, и вон куда! Его партнёр степеннее… Степенно вытанцовывает. А Осман — ходуном ходит…
Это, так сказать, бесплатное дополнение к представлению!
Представление…
Само себе "конструкция"…
Самый главный "конструктор" тот, что отдёргивает занавес. Просто идёт, берёт этот занавес за подол и тянет в сторону. Отдёрнул и всю сцену стоит тут же, всей своей персоной притягивая зрительский взгляд.
Первая пьеса. Дровосек-татарин живёт в лесу, рубит дрова, есть, как и полагается каждому дровосеку, ему нечего. Приснился ему сон, будто он ловил рыбу и поймал какую-то очень большую… Рассказывает жене и уверяет её, что сон этот означает богатство. Пока он рассказывает, его подслушивает какой-то господин ("добрый дух"), подходит, даёт адрес и говорит:
— Сон твой сбудется. Пойди по этому адресу, там найдёшь всё нужное, чтобы стать богатым человеком!..
Радость, что и говорить! Господами будем!
И тут же начинают учиться ходить под руку, потому что это, так сказать, самое главное, что нужно богатым людям.
Вторая сцена уже по "указанному адресу". Богатая квартира. Мягкая мебель. Садятся, пугаются пружин, пугаются пианино и т. д.
Вообще масса "комических qui pro quo".
Появляется "добрый дух". Даёт шкатулку:
— Тут двадцать пять тысяч!
— Зачем мне двадцать пять тысяч — дай мне сто рублей!
— Нет, будешь иметь двадцать пять тысяч, только полчаса не заглядывай в шкатулку…
Полчаса с "массой комических qui pro quo" не выдерживается… Шкатулка открывается… Приходит "добрый гений" и —
— Вон!
Мужика наказали за невыдержку…
А барин… Барин всё для тебя хотел сделать как можно лучше, но ты, хамло, сам своё счастье упустил…
С идеологической стороны пьеса выдержана, как видите…
Вторая — с такой же идеологией, только в другом духе.
Играли, как оказалось, профессионалы, которые странствуют по татарским весям…
Потом "концерт".
Препаскудные куплеты про "Ахметку" — русско-татарским жаргоном. И ещё какие-то куплеты, уже на татарском языке… Очевидно, так же (если судить по исполнению, ведь языка я не понимаю) идеологически "выдержанные"…
Татарские песни пела артистка. Хорошие песни, и пела неплохо.
Потом танцы.
"Барыня" и "малороссийский".
— Чичас будить малороссийски таниц, — сосед сбоку на ухо проконферировал…
Гопак, конечно! Наш родной!
Ещё одно "за", чтобы присоединить Крым к Украине!
* * *
Грустно!
А что сделаешь!
Было бы это у нас, то, конечно, мигом:
— А куда смотрит Главполитпросвет, Наркомпрос, Наркомзем, ВУЦИК, Женотдел, "Плуг", "Гарт"?!
— Трам-там-та-ра-рам!
А тут… "Чужое государство"… Только и того:
— Ну, Курбедин, гулял?
— Моя гуляй! Карашо! Очин карашо!
. . . . . . . . . . . . . . .
"Карашо" не то, что оно "карашо", а то "карашо", что и Курбедин туда ходит, и ана ходит, и младенцев носит…
Так и надо дать, чтобы было "карашо"…
Трам-там-та-ра-рам-там-там!!
На парусах
Это когда синее море гонит к скалистому берегу отары белых баранов, бьёт этих белых баранов о скалистый берег и разбивает их в белую влажную пыль…
Это когда синее море гневное, когда оно шумит и качается, люто качается.
— Поедем?
— А чего же?! Я, ей-богу, не боюсь! Только я никогда не ездил по морю на парусах… Не укачает, случайно?
— А бывает, что переворачиваются?
— Что, уже труса празднуешь?
— Кто, я?! Пустяки! Поедем… ездят же рыбаки, и весёлые, и здоровые! Чего там бояться! Поедем! Пойдём! А… сильно оно качает?
— А я так и вовсе не боюсь! Хоть и не ездил, а не боюсь! Только уж очень оно волнуется! А нельзя, чтобы и с парусами, и чтобы море спокойное было? Так бы, по-моему, лучше!
— Да и по-моему лучше… А чтобы боялся, так нет!.. А ветер не слишком большой, случайно?
. . . . . . . . . . . . . . .
— Садитесь, товарищи! Сейчас как рванём!
— Товарищ Антон, а оно не очень качает?
— Не очень! Давай назад! Поехали…
Старые рыбаки — дядя Гриша, седогубый, седоусый, меднолицый дядя, который уже больше двадцати пяти лет на Чёрном море рыбачит. И Антон, крепкий, порывистый, его подручный, с вытатуированной грудью, белёсый, весь солёный и терпкий, как морская вода, — везут нас.
С ними ещё двое "зелёных" — молодые ребята, которые привыкают к трудностям рыбацкой морской работы. Один аккуратный, чернявый, стройный, с острыми карими глазами, и второй коренастый, с сонными рачьими глазищами, с носом вверх, в голубое небо, и с мыслями скрипучими, как несмазанная татарская мажара (арба):
— Эх и зелёный же! Поворачивайся, зануда!..
Дальше тяжкий вздох. Скрипучий, и солёный, и такой многоэтажный, как зубчатый Ай-Петри… И во вздохе том сплелись "печёнки", "селезёнки", "артерии", "вены", "предсердия", "желудочки" с морской "матерью" аж в "поднебесной канцелярии"…
И вздох тот в сопровождении такого и умоляющего, а вместе с тем и презрительного взгляда на нашу спутницу…
— Дама! Низзя!
А "оно" же распирает выдержанного в морском рассоле Антона и крутит его волчком на лавке…
— Зачем же тут дама?!
Да не было бы "дамы" — выскочили бы эти "печёнки" и "селезёнки" прежде "матери" из Антоновой души, ударились бы об неё и попрыгали бы, подхваченные ветром, по морским барашкам через всё Хвалынское море…
И легче стало бы на душе у Антона, и не крутило бы его на лавке волчком.
А так оставались в Антоновом распоряжении только "зараза" с "занудой" да убийственное:
— И-и-и!! Зелёный! И кто тибе делал такого?!
* * *
Антон управляет рулём и парусом…
"Дя" Гриша сидит посреди лодки, смолит папироску и смотрит в "синюю даль", прищурив большие серые глаза…
Сколько раз "дя" Гриша видел это море? Сколько раз оно трепало его вместе с его яликом "Константином"?! Сколько раз "дя" Гриша, может, уже и "отходную" себе читал, железной рукой держась за руль?!
Об этом знает только "дя" Гриша…
. . . . . . . . . . . . . . .
— Какая ж то зануда парус развязывала?! Эх (и долгий "вздох")…
Антон "вздыхает"…
Не как следует развязали парус… В одном конце он остался подхваченным верёвкой… И не ладно идёт лодка: не во весь парус ветер берёт.
"Дя" Гриша бросает:
— Моряки! Майнарить надо!
Майнарить — значит спустить парус. В данном случае спустить, чтобы расправить как следует. А майнарить среди открытого моря, при немалом ветре — это уже штука нелёгкая да и небезопасная… Но надо, потому что кто же идёт в открытое море с неисправным парусом… "Дя" Гриша на это не пойдёт… Он не "портач" и не "зелёный" — ему это не к лицу…
— Майнар, хлопцы!
Дррр! — и уже парус в лодке. Движения резкие, быстрые, уверенные! Раз! раз! раз!
— Поправь конец! И-и-и (Вздох: "дама"!). Рррраз!
И снова полотно трепещет вверху, распятое сердитым ветром!
— Прямо! В открытое! Откроем Аю-Даг и назад!
. . . . . . . . . . . . . . .
… Мчится "Константин", с волны на волну перепрыгивая…
И такой маленький этот "Константин" против синего бескрайнего моря… И таки все мы крохотные, крохотные… Даже "дя" Гриша, седогубый, седоусый, меднолицый "дя", — и тот малюсенький…
… Плещут белые барашки о лодку…
Хлюп! Хлюп!
И только:
Гой-да! Гой-да!
И трепещет белое полотно горячей дрожью и бессильно рвётся из железных Антоновых рук… Гойда! Гойда!
— Открыли Алупку! Четыре версты от берега!
— Бери на буйок! Во-о-н белым флажком среди волн трепещет! То "татарские" крючья на камбалу!
(Буйок — знак, где поставлены сети или вообще рыбацкие снасти).
— Ой!
Солёный дождь покрыл всех. Это Антон нарочно "окрестил" нас, "зелёных", разрезав носом волну.
— Не взяли ведра воду выливать, разини! Случается иногда хлебнуть лодкой воды!
Это "дя" Гриша намекает Антону: хлебни, мол! Пусть попробуют…
Антон не хочет, не надо на первый раз пугать: "Да как-нибудь ещё хлебнём!"