(Лопань — харьковская речка).
И на вашем челе будут надписи:
"Издесь свистел Ванька с Панасовки"…
И лопанская жаба будет сидеть у вас на груди…
Монахи! Не набрасывайтесь на прекрасных Дев… "Умерщвляйте плоть!" Потому что камнем будете стыдливо стоять за Девами… Бог всё видит!..
В писании о вас ясно сказано:
"Аще ты мних — мни… шествуй…"
Не ржи, значит, першероном на девушек.
Крымская ночь
(Лирика с экзотикой)
Только солнце за "Кошку" садится (гора так называется: "Кошка"), прячется, подмигивая, за её мохнатую спину — в Крыму наступает вечер… Голубой вечер… Знаете, какой вечер?
А такой: было ясно, было светло, а потом нет ясно, нет светло. Вот это и вечер… Он голубой… Он с Яйлыn_29#n_29 (горная гряда) голубой чадрой на Южный крымский берег только — треп! — и накрыл… И голубая чадра эта по морю, по морю, по морю аж туда, где небо в море впилось, обняло небо море, а море небо… Аж туда голубой вечер…
А за вечером тихо ночь подкрадывается… Подкрадывается, толкнёт голубой вечер в изумрудное море, а сама по соснам, по кедрам, по магнолиям, по лаврам… И сидит… Ночь сидит… Крымская ночь…
А из-за моря, из самого Стамбула, месяц выглядывает… Выпятится, бросит щедрой рукой по синему морю червонцы, а червонцы те из-за моря, из самого Стамбула покатились-покатились к Южному крымскому берегу, ударились о скалистый берег да и откатились аж туда, где море с небом обнимаются… И лежат, и поблёскивают золотыми отблесками, по мелким волнам без звона, без шума перекатываясь…
Крымская ночь…
Сидит ночь, крымская ночь, легенды рассказывает… А кипарисы слушают… И поят ночь ароматами, и ласкают ночь своими ветвями, и шуршат тихо-тихо хвоей, старым легендам поддакивая…
И старый лавр задумался, плотно обернув свой ствол пахучими листьями… Ему ночь его крымское детство напоминает…
"… В давнюю-давнюю старину тёмными ночами выходили на берег безобразные женщины-чудовища и душили детей.
И решил крымский царь проверить это. И отплыл царь маленькой лодкой далеко от берега и ждал… В полночь его лодку окружили безобразные чудовища. Испугался царь. Но чудовища превратились в прекрасных наяд и сказали царю, что повезут его к своей царице, которая уже давно хочет видеть земного владыку…
И вдруг нырнула лодка, и оказался царь в подводном царстве… В прекрасной лавровой роще он увидел два трона из чистейшего жемчуга. На один трон посадили его, а на другой села царица подводного царства…
— Мудрый владыка крымский, — сказала царица. — Разгадай мне загадку, что давно уже меня мучит, но, кроме тебя, никто не в силах разгадать её.
— Говори, царица!
— А скажи мне, мудрый владыка, вернётся ли Врангель в Крым?
И улыбнулся царь, и сказал:
— "А раньше"?!
И сошла царица с трона, сорвала лавровую ветвь, подала мудрому и сказала:
— Посади эту ветвь у себя на земле, мудрейший из всех царей. Пока будут расти и зеленеть в твоей стране лавры, никто из моих подданных не посмеет ступить в твою благословенную страну…
И только закончила царица свою речь, оказался царь с лавровой ветвью на берегу…
С того времени в Крыму растут лавры, и никогда водяные чудовища не появляются на берегу…
И никто не душит крымских детей…
И растут крымские дети комсомольцами…"
Слушает старый лавр свою легенду…
… Крымская ночь…
* * *
Ах, ночь! Ах, крымская ночь! И кто тебя выдумал? И зачем ты такая синяя? И зачем же ты такая прозрачная? И отчего ты так пьяно пахнешь?!
Ах, ночь! Ах, крымская ночь!
Ты же посмотри, ты, крымская ночь, что ты с людьми вытворяешь?!
. . . . . . . . . . . . . . .
— Барышни! Вам, кажется, скучно?
— Увайдите! Вы, нахалы!
… И пять минут, только пять минут крымской ночи, — и голова "увайдите" уже на плече у "нахала"…
И голос нежный… И дрожат жилки… И бьётся сердце… И горит кровь…
Ах, ночь! Ах, крымская ночь!
. . . . . . . . . . . . . . .
Какие же у тебя, крымская ночь, звуки! Какие ароматы! Какие шорохи! Какие шумы! А песни у тебя какие, чарующая крымская ночь! Южные песни!
Эх, красное яблочко,
Розовый цвет!
Вон её любит.
Она ж его нет!
"Она" его не любит! Но это ничего! Она его полюбит, потому что из-под другого куста или с другой скалы уже несётся, ночную синеву разрезая:
Ах, зачем эта ночь
Так была хараша…
Какие песни?! Какие южные песни?! Кипарисовые песни!
И шуршат кусты! И шепчут кусты! И прижимаются в кустах головы с бантами к головам без бантов:
— Что будет? Что может быть?!
А на горе, на Чатыр-Даге, демон веет мохнатым крылом…
А в кустах пьяно:
— Сладкі песні єті!..
А демон хохочет:
Сладкі пєсні єті?!
Может, нічого нє будєт…
А может… Может, будут дєті…
Ах, ночь! Ах, крымская ночь!
. . . . . . . . . . . . . . .
И затихает крымская ночь. Чернеет и затихает…
И дышит крымская ночь легко.
Крымским воздухом дышит ночь…
И море тихо плещет…
Молчат лавры… Молчат кипарисы.
Ночь спит…
А в окне чёрные тени… В окне тишина…
Тишина… тишина…
И вдруг сбоку южный крик! Резкий и таинственный, как тайна крымской, пьяной, загадочной ночи... Загадка — крик:
— Ана́! Ана́! Піре́ тишлеме́!
Багдадом повеяло...
Чего хочет малый Махмутдин?! Махмутдин с глазами-оливами?!
Что прорезало его детский мозг?!
Что в этом крике Махмутдиновом?! Что ему надо, что он чадру крымской ночи разорвал:
— Мама! Мама! Меня блохи кусают!
… Ах, ночь! Ах, крымская ночь!
И снова тихо...
Только слышно со двора, как ворочается старый Ахмет, выдержанный Аллахов слуга... И крепче что-то во сне, и бормочет...
Может, ему приснился рай Магометов... Может, гурия за его благочестивую жизнь обнимает старого Ахмета, окутывает его шёлковыми волосами, ласкает мраморно-тёпло-пьяным телом зажаренное, натруженное тело его.....!?
А может, он брынзы объелся?!
. . . . . . . . . . . . . . .
Ах, ночь! Ах, крымская ночь!
. . . . . . . . . . . . . . .
Спать!!!
Крымский месяц
(И это лирика)
Золотой месяц крымский!
Из-за моря, из самого Стамбула…
С червонцами, и с едвабом, и с щекотом, и с чарами в синем море крымский месяц купается…
Как обнимет крымские берега пьяная ночь вороньим-синим крылом, приходит крымский месяц, позолотой это воронье-синее крыло покрывает, горстями золото на скалистые берега бросает, смеётся, золотые ножи в изумрудные волны вонзив…
И дрожит магнолия в золотой паутине, и ливанский кедр нежит в ней иглы…
А кипарис вверх, весь, всем своим существом, как Суламифь к Соломону:
— На меня, месяц!
Чёрный красавец кипарис!
. . . . . . . . . . . . . . .
Ох и колдун же крымский месяц! . . . . . . . . . . . . . . .
Ох, какой же он баламут!
Как он душу человеческую знает, как подходит к ней, как завораживает, как милует, как потом, своё волшебное дело сделав, смеётся мелким золотым смехом, на море от хохота подпрыгивая…
. . . . . . . . . . . . . . .
И смотрит на него человек, заботами обременённый, и партийной, и советской, и профессиональной работой до краёв наполненный, и отмахивается:
— Да ну тебя!
А он, льстивый, едвабом обернёт, горсть золота на берег плеснёт, засмеётся, на розу укажет, подмигнёт на высокую скалу, на плющ перекинется, оголит серебристый тополь, станет на небе и ждёт…
И расправляется тогда и партийный, и советский, и профессиональный человек, и куда-то идёт, и чего-то хочет, и поёт, и правой ногой советско-партийно-профессиональной притопывает, и улыбается…
— Ах, баламут!
И смотрят тогда партийные, советские и профессиональные люди на месяц и говорят:
— Ох!
И учреждают месяцкомы ("лункомы") с секциями, с подотделами, с отделами…
И ждут месяца. А он их делит по двое и швыряет в кусты, на скалы, на море…
— Лунные ванны!
Ах, эти лунные ванны!
После них учреждаются "ликвидкомы".
Эти лунные ванны — они сильное влияние на организм человеческий оказывают…
И на местную почту…
Тогда из Крыма во все края Союза Советского летят к жёнам телеграммы:
— Люблю! Целую! Да вышлите же деньги!
А из всех краёв Советского Союза к мужьям шумят телеграммы:
— Почему не пишешь! Уже?! Закатился?! Хахоль триклятущий!
Ах, месяц! Ах, баламут!
. . . . . . . . . . . . . . .
И ничто этого месяца не одолеет! И никто с ним не справится!
Он ворожей!
И сила в нём непреодолимая…
И если бы вы посадили тут над морем самую серьёзную коллегию какого угодно наркомата, хоть правление Украинбанка (а уж финансовый народ!), или Вукоопспилки, а хоть даже Украинкустарспилки (хоть и больна она очень), и заставили его (её) вынести постановление о "смычке", резолюция была бы такая (об заклад бьюсь!):
"Заслушав доклад члена правления N об очередной работе на селе и принимая во внимание всю сложность и серьёзность положения в связи, с одной стороны, с нэпом, а с другой стороны — с необходимостью любой ценой укрепить союз рабочего класса с крестьянством, постановили:
"Дайте нам
за руб за двадцать
женщину с огнём".
. . . . . . . . . . . . . . .
Потому что на небе месяц крымский.
Крымское солнце
После ночи после крымской (Ах, ночь! Ах, крымская ночь!) здесь солнце!
Оно, солнце крымское, из-за Ай-Петри зубчатого…
Тогда, когда воронье-синяя ночь молоком голубым берётся, когда чадру свою ночь сбрасывает, синюю чадру, синюю, аж вороную, а море, эту чадру схватив, в кристально чистых волнах своих её вымывает, синеву ту из неё выполаскивает, и когда чадра эта, как молозиво у первотёлки, и море её на себя натягивает, — тогда солнце!
Оно к Ай-Петри подкрадывается тихо-тихо, а потом, подскочив, только — лясь его золотым веником по зубасто-нескладной его голове! — да потом вверх, вверх, вверх по лазурному склону… Убегает…
А Ай-Петри как тряхнёт разом мохнатой седой головищей, как замотает бородищей, — а борода та клочьями, а волосы кусками, а ветерок только — ффу! — и лысый старый Ай-Петри… Ни единого тогда клочка бело-туманной на нём шерсти!
А солнце хохочет! А солнце хохочет!.. Вверху!
И хохочут тогда волны на море, и кипарисы смеются, и лавры трясутся от хохота, и весёлые улыбки на абрикосах, на винограде, на веллингтониях…
Захохотал Крым! Над Ай-Петри смеётся…
А Ай-Петри гордый, потому что он самый высокий, он самый старший… Он молчит…
Пусть, мол, малышня посмеётся…
И поют тогда птицы, и радостно гудят насекомые, и ржут кони, и быстрее крутят хвостом коровы, и, захлёбываясь, ловит "петуха" на не очень высокой, но очень громкой и очень препаскудной ноте крымский осёл…
И тогда море — голубо-серебряная степь, с белыми и синими степными дорогами на ней, а над этими дорогами чайки, а по этим дорогам "морские ласточки" (дельфины) вывертом ходят и режут их, эти дороги, своими острыми хвостами…
Тогда поёт Крым…
А солнце выше… А солнце ещё выше.
Оно играет… Оно горит серебряно-золотым сиянием и брызги горячего золота бросает щедрой рукой и назад, и вперёд, и направо, и налево…
И горячее становится море, и теплеют горы, и в горячей истоме шелестит хвоя чёрного кипариса…
А оно выше!..