Это ничего…
А вот так, если голову задрать, — солнце, крымское солнце! Вот это уже "что"… Ой, если бы вы знали, как оно печёт! И особенно тогда печёт, когда вы не найдёте извозчика и когда вам нужно идти пешком двенадцать вёрст (крымских вёрст), и вы уже лазили по скалам, искали Пушкинский платан, ходили к его дому и вымерили все гурзуфские улочки, разыскивая хоть какую-нибудь коростявую субтропическую клячу, чтобы она отвезла вас в Ялту…
Ой, как оно печёт! Голова пухнет! Язык высовывается…
А ноги?! Будто они на заржавленных "шарнирах"… Скрипят, скрипят и не хотят… Идти не хотят…
Пойдём! Пойдём! Оно, знаете, пешком лучше. Всё видно! А то проедешь быстренько — так многого и не заметишь, а пешком — там остановился, там присел — и всё видно… Да и не так уж оно далеко! Каких-то там двенадцать вёрст! Ну, два часа… Подумаешь?! Пошли!
Да пошли же! Пошли…
* * *
И идём… И идём… И идём…
И всё тебе видно… Там остановился, там присел…
"Двенадцать вёрст"?! Пустяки?!
— Здравствуйте!
— Здравствуйте!
— Сколько вёрст до Ялты?
— Да вёрст, может, пятнадцать, может, и больше!
— А до Гурзуфа?
— Да вёрст пять.
Вот так. Хорошая мне арифметика… Если от двенадцати вёрст отнять пять, то выходит пятнадцать! Ну-ну! Пойдём дальше.
А ведь идёшь не каким-нибудь нашим путём между рожью или там гречихой. Тут и сюда виноградники, и туда виноградники. Экзотика кругом. И впереди экзотика, и сзади экзотика… И сверху экзотика… Только одно мешает: степные ноги. Вот если бы вам ещё штуки четыре горных, ну хоть козьих ног, да если бы сзади за вами бежало штуки три борзых и целый охотник, — вы бы эти "двенадцать вёрст" взяли за полчаса…
А так как-то очень степенно выходит… И степенно, и мокро. Покрываетесь вы сначала потом, потом — мылом… Потом обсыхаете… Потом снова мокнете. И шея ваша вытягивается, и глаза ваши пристально всматриваются под собственные ноги (чтобы ничего не пропустить), и хекаете вы, как Рябко, который бежит в спасовку за дядькой вёрст сорок до уездного города специально для того, чтобы возле сельскохозяйственного кооператива гавкнуть на "кооперативного" Лыска…
— Девчата! Только по правде: сколько до Ялты?
— Да вёрст двенадцать!
— А до Гурзуфа?
— До Гурзуфа — десять.
— Слушайте, товарищи, мы не туда идём! Чёрт его побери: если так дальше будет, то ещё часов через четыре до этой Ялты будет вёрст сорок!..
… Ох, эти крымские вёрсты! Наша верста и крымская верста?! Небо и земля… Ну что, например, пробежать из Буд в Вязовое на вечерницы?! Пустяки?! Полторы версты. Бежишь и поёшь:
Ой, в поле три дорожки разные, —
Ходил казак к девушке поздно!
Пробежал эти полторы версты, и ещё бежать хочется…
У нас вёрсты везде одинаковые: и на Полтавщине, и на Киевщине, и на Харьковщине…
А тут нет. Тут если в гору, так верста такая примерно, как от Харькова до Люботина…
А если с горы, так наоборот — она, эта верста, очень короткая. Вот такая. Зато очень быстрая. И последствия одинаковые: версту в гору — весь в мыле, и язык болтается; версту с горы — весь в крови, и язык так же болтается…
"Хоть круть-верть, хоть верть-круть…"
Называется вся эта музыка так:
"Путешествие по Южному крымскому берегу с целью любоваться прекрасной природой, торжественными видами и чарующими горизонтами…"
Хотите — назовите всё это экскурсией… От этого ни вам, ни мне легче не будет.
* * *
Вот и Никитский сад… Знаменитый и славный ботанический сад, наверное, чуть ли не на всю Европу…
Тут у вас такое растёт, такое цветёт, такое плодоносит, что если бы у нас не сводило от экскурсии ноги и если бы вы были в силах раскрывать рот, — вы бы раскрыли…
И "ива вавилонская", под которой когда-то "седохом" и "плакахом"…
Кактусы разные… Алоэ в грунте растёт… Клён японский… Самшит знаменитый… Бамбук японский…
Целая роща пробкового дуба… Просто отдери себе кусочек коры и затыкай, что тебе там уже затыкать надо…
Тут и испанский тростник, и папирус, из которого когда-то египтяне бумагу делали…
Есть тут и лавровишневое дерево, и шёлковая акация, и кедры гималайские, и кедры африканские, и кедры ливанские… Мирты, оливковое дерево, японская хурма…
Среди парка красуется тысячелетнее терпентиновое дерево…
Растёт тут и знаменитая пампасская трава из Южной Америки… Вот травка! Одна травинка такая размером, как у хорошего хозяина черезседельник…
Эту траву бизоны едят… Бизон похож на нашего телёнка, только в сто раз больше…
Растёт эта трава огромными кустами. Можно сесть за куст и зареветь по-бизоньи… Получите полную иллюзию южноамериканских пампасов…
Никитский сад основан в 1811 году, и на него ассигновали 10 000 карбованцев ежегодно. Первым директором был знаменитый ботаник X. X. Стевен, а после него Гартвис (1824-1854)… Гартвис акклиматизировал множество растений, которые теперь уже растут на всём Южном крымском берегу, как-то: глициния, павлония, кедры, араукарии, пинии и т. д.
Хороший сад. И порядок в нём хороший. За растениями ухаживают, поливают, перекапывают. Сада этого около 90 десятин.
* * *
Из Никитского сада вы, уже не спрашивая, сколько вёрст, чимчикуете на Ялту…
Идёте себе — и точка… Плюнули на ноги, плюнули на поясницу, на всё плюнули…
Путешествие так путешествие!
И нечего ныть!
И вот… Слава тебе, автотранспорт! Авто возвращается в Ялту…
И сели… И поехали…
Вы никогда не ездили на авто по крымскому шоссе? Рекомендуется попробовать…
Только обязательно садитесь на то авто, на котором заведующий автотранспортной конторой вместе с шофёром и помощником ездили за Ялту пить безакцизное вино…
Очень сильное впечатление!!
Шоссе идёт над пропастью, и крутится, и вертится — голова бы у него закружилась…
Мотор барахлит…
Шофёр:
— Да я, ёлки-палки, ещё за десять лет до войны тут на машинах летал! Доставлю, как на крыльях…
И вот он вас доставит…
Мотор: рам-там-там! Стоп!
— Эх. (Воспоминания о родительнице).
Починили… Летите…
Обгоняете компанию, которая так же ездила за безакцизным вином… "Положение в компании неустойчивое"… Даже на линейке…
— Садись, Петя, подвезу машиной…
— Паняй! Паняй!
Летите дальше…
Мотор: рам-там-там!..
Стоп!
— Эх!.. (Воспоминания о родительнице).
Вас обгоняет компания…
— Садись, Миша, подвезу кобылой!
…Починили… Летите…
Шофёр с завом конторы "шутят"…
Зав хочет управлять, шофёр не даёт. Машину ходуном ходит. А сбоку пропасть…
Вы вцепились в авто и потихоньку произносите:
— Прощай, сын. Твой папа разбил голову о скалу, путешествуя по Южному крымскому берегу… Тело твоего папы едят морские крабы под экзотической Массандрой, на берегу прекрасного южного Чёрного моря. Вырастешь, сын, не садись на авто, а ходи, сын, пешком… Потому что твоя, сын, покойная бабка правду говорила: "Пешком — не будет замешки…"
А машина аж ревёт.
И толкает шофёр зава и кричит:
— Чтобы я кому-то подчинялся? "А раньше!?" Признаю только самого Ленина.
А машина скачет. А машина ревёт…
И скачут у вас печёнки, скачут губы, зубы и прочие органы вашего человеческого тела…
— О Аллах! О Магомет!.. О целитель Пантелеймон! И зачем вас во время революции моль поела… Вы, только вы бы и спасли…
. . . . . . . . . . . . . . .
… Стоп! Ялта! Фу!
— Ну как?!
— Спасибо! Очень харашо везли!
— Я старый шофёр… Ещё до революции летал…
— Да видно…
. . . . . . . . . . . . . . .
И лежите в южной гостинице на южной кровати и по-южному стонете.
И кусает вас южный, экзотический, субтропический клоп. ("Клоп" для ритма. А правильнее — "блощица".)
… Бережком… Бережком…
"Дева" и "Монах"
(Легенда)
Аквамариновым глазам.
Автор
О прекрасной Деве, морской наяде, о монахе-аскете, горном суровом страдальце, послушайте легенду…
Давняя легенда, старинная, как белый свет, легенда, рождённая поднебесными горами, согретая южным солнцем, облитая кристально чистой морской водой…
Жила себе прекрасная Дева, с голубыми глазами, на морском дне, в море Хвалынском. Прекрасная Дева с шёлковыми волосами, с голосом-флейтой, с шеей-лебедем… В море купалась, кувыркалась и… вообще. Смех — колокольчиками, плеск — словно вёсельцами… И ныряла, и выплывала… Чайками любовалась, солнцем гордилась… Словом — жила…
Харашо жила, весело жила, вроде как "нетрудовой элемент"…
А в горах каменных, в суровых горах, под снежной вершиной, в пещере глубокой, в пещере тёмной жил монах… Чёрный монах, аскетический монах, худой монах, страдальческий монах… Монах духа крепкого, благочестия непоколебимого, воли стальной…
Одним словом — жил монах, который дал зарок навсегда остаться на все сто процентов… "девой"… насчёт, словом, сего, того, вон какого — и не говорите…
"Помилуй мя, боже, помилуй мя…"
А в море синем, в море Понтийском Дева купалась, кувыркалась… С волосами шёлковыми, с голосом-флейтой, с шеей-лебедем и с… вообще… Смех — колокольчиками, плеск — словно вёсельцами…
Дева в море. Монах в горах.
Дева — жизнь. Монах — смерть.
* * *
И вышел однажды суровый монах к морю… Вышел монах святым взглядом на море посмотреть, господа бога и творца восхвалить…
А в море синем, в море Хвалынском Дева купалась, кувыркалась…
… Ну, — вы же понимаете! — не выдержал суровый монах. Монах духа крепкого, духа, словно скала, непоколебимого, благочестия нерушимого, воли стальной…
И заржал першероном суровый монах, и припустил суровый монах, задрав мантию, прямо к Деве…
А Дева в море, а монах за ней… А бог с неба:
— Ата-та-та! — говорит. — Куда же это ты подался, старец божий?!
И наступил с перепугу монах Деве на шёлковые волосы и… окаменел…
И встрепенулась прекрасная Дева гибким станом, и выпрямилась, дивную голову запрокинув, и… окаменела…
И стоят теперь возле крымского Симеиза две скалы в море — "Дева" и "Монах".
И омывают их изумрудные волны, щекочет их ветер, покрывают их туманы…
А по шёлковым Девиным волосам ходят на прекрасную "Деву" грешные люди и любуются морем, горами, видами.
И на белом Девином челе пишут:
"Мура и Шура издесь были и целовались"…
Или:
"Коля Рябошапка из Харькова".
И не слышит того Дева, белую грудь в широкое море выставив…
А "Монах" позади Девы стоит, стыдливо голову опустив, святые руки на грешном животе перекрестив…
…А море плещет, море шепчет, море рокочет, море ревёт…
* * *
Мораль?
Девы! Не соблазняйте монахов… Не соблазняйте, потому что обязательно погонится… И наступит, нескладный, на ваши волосы… И хорошо, если они привязаны (чужие) — можете вырваться… А то будете стоять, белую грудь в Лопань выставив.