А оно ещё выше!
И всё живое гонится за ним… Протягивает к нему свою сочную лозу виноград, и тянется за ним кедр, и пышная веллингтония своей верхушкой стремится за ним и достать его хочет…
И горячо дышит море и дыхание своё шлёт навстречу его золотым брызгам…
А оно выше! А оно ещё выше!
И с высоты своей недосягаемости сыплет солнце на всё живое свою горячую силу, и нежит всё, и наливает соками, и шумят эти соки, и буяют, и бунтуют эти соки…
И в соках этих, как в материнском потоке, природа лелеет плоды свои…
Горячие эти соки…
И от тепла того природа рождает быстрее… На глазах наливаются черешни, и желтеют персики, и млеют сливы… Потому что горячо шумят соки! Потому что горячие эти соки… И только кизил твёрдый и мёртвый.
Кизил "шайтанова ягода".
. . . . . . . . . . . . . . .
"… Когда Аллах сотворил мир и закончил свою работу, на земле наступила весна, и почки на деревьях в земном раю начали одна за другой распускаться.
И потянулось к этим почкам всё живое, и увидел Аллах, что надо навести порядок. Позвал он всех к себе и велел каждому выбрать какое-нибудь дерево или цветок, чтобы потом только им и пользоваться.
Одни просят одно, другие — другое. Просит и шайтан.
— Надумал, шайтан? — спросил Аллах.
— Надумал, — прищурив хитрый глаз, сказал нечистый.
— Что же ты выбрал?
— Кизил.
— Кизил? Почему кизил?!
— Так, — не хотел сказать правды шайтан.
— Ладно, бери себе кизил, — улыбнулся Аллах.
И весело запрыгал шайтан. Всех обманул. Кизил первым из всех деревьев зацвёл, значит, и созреет раньше всех. А первая ягода — дорогая ягода: повезёт свой кизил на базар, хорошо продаст, дороже всех, потому что он самый первый.
Настало лето. Начали поспевать плоды: черешни, вишни, абрикосы, персики, яблоки, груши, а кизил всё зелёный. Твёрдый и зелёный. Чешет шайтан затылок, злится…
— Да созревай же скорее!
Не зреет кизил.
Начал шайтан дуть на ягоду: как пламя, красным стал кизил, но, как и раньше, — твёрдый и кислый.
— Ну как же твой кизил? — насмехаются люди.
Плюнул с досады шайтан — почернел кизил…
— Гадость такая! Не повезу на базар! Собирайте сами!
Так и сделали. Когда в садах собрали все плоды, пошли люди в лес собирать вкусную, сладкую, почерневшую ягоду и потихоньку смеяться над шайтаном. Проворонил, мол, шайтан!
Шайтан разозлился и отомстил людям… Сделал так, что кизила следующей осенью уродило вдвое больше, чем прошлой, и, чтобы он созрел, пришлось солнцу послать на землю больше тепла.
Обрадовались люди такому урожаю — не поняли шайтанова подвоха.
А солнце за лето истощилось, и настала на земле такая зима, что у людей вымерзли сады и сами они едва живыми остались.
С тех пор — примета: если урожай на кизил — будет холодная зима, потому что не угомонился до сих пор шайтан и не бросил мстить людям за насмешки над ним…"
(Легенда взята из книги Никандра Маркса "Легенды Крыма").
. . . . . . . . . . . . . . .
Берёт всё живое у солнца огонь его золотой и питается им…
А оно щедрое… Оно, как сказочный богатырь, бросает этот огонь всем своим существом… И смеётся…
* * *
И людей крымское солнце не сторонится…
Окутывает золотыми своими ресницами их белые, малокровные, истощённые тела, впивается в них этими золотыми ресницами и питает их, бодрит, окрашивает…
И нежно оно так щекочет. Осторожных щекочет… Зато над неосторожными насмехается… И иногда даже жестоко.
Так и смотрит с голубой перины, кто рот разинул…
Подкрадывается, понемногу ласкает, нежит, убаюкивает… И в то же самое время с золотым смехом сдирает со лба, с носа, с шеи кожу… Полосами сдирает… Сначала нежит, а потом красной краской покрывает, а потом пузырит, а потом белит…
И ёрзает тогда невнимательный человек, и шипит, и ахает, и охает, и чешется, и крутится, и ойкает.
А оно смеётся!
Сверху смотрит и раскатывается от хохота, когда какая-нибудь "молочно-мягкая" барыня ползёт от моря домой...
А солнце уже побывало у неё по таким местам, где никто сроду у неё никогда не осмелился бы побывать...
Побывало и обсыпало волдырями...
И тогда она идёт домой каким-то таким чудным манером, что трудно мне, грешному, это и описать… Тут художник нужен, Сашко наш нужен, чтобы изобразил вот такое беспородное барынькино положение... (Сашко — О. Довженко. Художник очень талантливый. Только меня рисовать не умеет — рисует какую-то лысую уродину, холера.)
Ноги у неё, бедной, циркулем... То, что должно выпирать, — впадает, а то, что обычно впадает, — то выпирает...
И идёт она каким-то таким манером, что не угадаешь, где же у неё "индивидуальность", а где "общее"...
Потому что щемит у барыни... От солнца щемит...
От золото-горячего крымского солнца...
Барыня рот разинула, а оно и шарпнуло!
Крымское солнце золотое!
Пляж
Если с горы к морю спускаться, из Симеизского парка, — на развилке столбик, а на столбике дощечка, а на дощечке надпись:
"Пляж мужской". "Пляж женский".
Под "пляжем мужским" — стрелка сюда, а под "пляжем женским" — стрелка туда…
Это значит, чтобы человек, чувствуя себя то ли мужчиной, то ли женщиной, не попал туда, куда не следует ему попадать. Чтобы уложил этот человек своё тело на горячей гальке именно там, где положено этому телу лежать…
И спускаются "православные", без различия пола и национальности, тропинкой с горы к синему морю, доходят до столбика с надписью, и если кто из "православных" мужчина, задерживается он возле столбика и смотрит на женскую сторону, и колеблется, сердешный, и думает, что как раз ему и удобнее, и лучше для здоровья, полезнее было бы именно лечь там, где кучей лежат тела с широкими мисками (тазами) и с не таким, как у него, "благоустройством" на грудной клетке спереди.
А когда спускается женщина, то пугливо зыркает на мужскую сторону и… Нет, конечно, женщина никогда не думает, что ей и лучше, и удобнее, и для здоровья полезнее лечь именно там, где простёрли свои "бантины" представители пола сильного, все красивые, как Аполлоны Бельведерские, с носом вверх, с плоскими черепами и "исподниками" от солнца на государственных головах.
* * *
Вот это и есть пляж.
Сверху солнце, снизу горячая галька, впереди море, а на гальке голые тела…
Тут печётся советское общество.
Выпекает совещания, конференции, съезды, "входящие", "исходящие", резолюции, постановления, спецставки, чистку, сокращение штатов, биржу труда, налоги…
. . . . . . . . . . . . . . .
Вон чёрный, с волосатой, как у библейского Исава, грудью, лысый, с вавилонско-ассирийской бородкой дядя выставил раздутый до барабанных размеров желудочно-кишечный тракт и сопит, и кряхтит, и ёрзает…
Он из синдиката, наверное… Что он выпекает? Может, рабоче-крестьянскую инспекцию, может, накладные на "казённую" квартиру и на десятисильного "Бенца"… Он стоически лежит против горячих копий, переворачивая своего Homo sapiens'а с живота на спину и со спины на живот…
Он бы с радостью, видно, выпёк бы из себя всю Советскую власть, чтобы снова сидеть в своей то ли банковской, то ли промышленной конторе и работать для восстановления мирового "народного" хозяйства и для всемирной культуры…
Иногда он подскакивает и идёт, осторожно ступая по гальке, к морю… Осторожно двигается в море, становится, затыкает большими пальцами уши, указательными — ноздри и:
— Уф!
Окунается в море…
Окунувшись, крутит вавилонско-ассирийской бородкой, как козёл, и озирается вокруг…
А возле него мальчишки хохочут, аж море раскатывается. Они кувыркаются, как дельфины, ныряют, подплывают стрелой к ассирийско-вавилонской бороде и шлёпают её по трестово-синдикатской "барыне".
— Уй! Мерзавцы! Как поймаю, голову оторву! Хулиганы! Тогда ты уже не будешь плавать, сукин ты сын!
А мальчишки аж падают от хохота.
Становятся вокруг него, затыкают уши и ноздри пальцами…
— Заткни, Петька, ещё одну дырку, а то рук не хватает!
И:
— Уф!
Окунаются в море! Дразнят "барина". Волосатое брюхо с сердцем плюётся, ругается и лезет на берег…
Петька стрелой бросается к нему с криком:
— Кот!
"Барин" подскакивает в ужасе и падает на берег…
А мальчишки уже кувырком в море, пошли, выкрикивая, на скалу, что торчит среди волн, облитая белой пеной…
— Уй! Раклы!
* * *
И лежат вповалку "православные", выгреваются…
А солнце на них кипятком, кипятком…
И стонут, и охают, и ёрзают православные, с боку на бок перекатываясь…
А потом подскакивают, бегут к морю, бросаются в его сине-зелёные волны:
Ух! Ух! Ух!
И кувыркаются, шлёпают, плещут… Харашо!
. . . . . . . . . . . . . . .
Проходит иногда мужской половиной прекрасный пол… И закрывается платком, отворачивает своё личико и одним глазом из-за платка на берег только — зырк! зырк!
Анатомия человеческого тела интересует.
А иногда кто-нибудь из Аполлонов на женскую заскочит, "задумавшись"… Тогда веерами ходят на женской половине полотенца, и экстренно закрывается всё, что составляет незыблемую принадлежность только прекрасной половины рода человеческого…
Чтобы не сглазил, случайно!
. . . . . . . . . . . . . . .
А вот возле камня старичок, усы вверх. Он страшно равнодушен. И пришёл исключительно лечиться. Возле него бинокль. И как никто не смотрит, тогда он поспешно бинокль к глазам и… на женскую половину…
"Лечится" старичок…
. . . . . . . . . . . . . . .
А на той половине, на женской, как раз вытаскивает из моря свои телеса какая-то Венера, пудов так на девять с половиной…
Её "гибкий" стан скрипит по гальке, а волны бьют об неё, как о скалу "Деву"…У неё, наверное, сухоты "восемнадцатой стадии"…
Вытянула и расплылась студнем на берегу… Дышит тяжело, две подушки на груди подбрасывая…
Заступила горизонт…
Так и хочется сказать словами Саши Чёрного:
Мадам, вы задом
заставили солнце…
А солнце прекрасней вас!
________________________________
Примечание составителя
"Вишнёвые усмешки крымские" были впервые изданы в 1925 году. Потом переиздавались. Здесь тексты представлены по первому изданию (Харьков, Государственное Издательство Украины). В 1962 году факсимильная копия этого первого издания была издана украинской диаспорой в Нью-Йорке.