Другие подарки для детей мы нашли и здесь, у себя в районе, а коньков, лыж и лыжных костюмов нет. На Октябрьские праздники устраиваем торжественное собрание колхозников вместе с нашими чудесными маленькими друзьями, воспитанниками детского дома, где мы будем их премировать за помощь нам". Я купил и послал.
А после Нового года получил письмо от врача Ивана Кирилловича:
"Поздравляю с Новым годом! Был у меня на Новый год, — пишет Иван Кириллович, — Василий Иванович Шумейко. Прибежал на лыжах, в новеньком красном лыжном костюме. Бежит, раскраснелся, а на плече у него сидит галка. Говорит, что галка таки танцует под музыку, а глинистая утка никак не хочет. "Но я её,— говорит, — всё равно научу!" Ой, будет из нашего Василия Ивановича второй Дуров. Ой, будет!"
А что вы думаете?
Может, когда-нибудь нам доведётся увидеть большую афишу, на которой будет нарисован портрет Василия Ивановича Шумейко, с галкой на плече, и написано:
"ИЗВЕСТНЫЙ ОРИГИНАЛЬНЫЙ ДРЕССИРОВЩИК ЖИВОТНЫХ И ПТИЦ ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ ШУМЕЙКО".
У РЕЧКИ
Текла себе речка, речка небольшая, а хоть и небольшая была та речка, зато — глубоконькая.
Над речкой село, а в селе жил беленький Микола со своей мамой, и хата их стояла над речкой, — Миколина бабушка, когда ещё жива была, говорила бывало:
— Наш огород в речке полощется.
И вправду, огород их спускался до самой речки, вдоль речки каждый год сажали капусту, и когда надо было Миколке сбегать в кооперацию то ли за керосином, то ли за спичками, мать говорила Миколке:
— Ты, Миколка, беги капустой — так ближе!
А ещё ближе было до кооперации, если переплыть речку, а потом пробежать напрямик лугом, там перебрести через речку, потому что там был брод, — там речку и переходили вброд, и возами переезжали.
Миколке было там воды под руки, не больше, разве иногда, если чуть в сторону ступишь, ну тогда булькнешь с головой.
— Я, мама, не капустой побегу, а переплыву, а потом лугом, а там перебреду, так ближе, — бывало, говорит матери Миколка.
— А я тебе говорю — беги капустой, потому что ещё утонешь, — сердится мать.
— Чтобы я да утонул?! Я плавать умею!
— А как ты с жестянкой да со спичками поплывёшь? Вот не выдумывай мне, беги, говорю, капустой!
— Возвращаться со спичками буду капустой, а туда переплыву! — спорил Миколка.
Мать знала, что Миколка плавать умел, речку переплывёт свободно…
— Да беги уже, — махала мать рукой, — разве тебя переспоришь?
Миколка вприпрыжку к берегу, трусы на голову, как картуз, жестянку цеплял на шею, — в речку, ляп-ляп — и на берегу.
А из лавочки уже возвращался или улицей, или капустой, плыть нельзя, спички замочишь.
Речки Миколка совсем не боялся: летом целыми днями купался, руками в норах ловил раков с мальчишками, а зимой, когда речка замёрзнет, сколько было для Миколки и его товарищей радостей, сколько веселья: и на коньках по льду бегать, и на ледянках: как разгонишься с берега, так аж до того берега перелетаешь — и на двух ногах, и на одной, и вприсядку.
А как парни с девушками крутилку, бывало, сделают!
Посреди речки в лёд вбивается кол, на кол надевается старое колесо, между спицами вставляются длинные жерди, а к ним на концах привязываются санки.
Парни кольями крутят колесо, а санки по кругу вихрем летают.
Только держись!
Соскользнули руки, не удержался — комом вылетаешь из санок и летишь кувырком по льду да об берег только — грох!
И ничего не болит! Зато весело как!
А то ещё поздней осенью, когда только-только речка начинает льдом браться, лёд ещё тоненький, и как на него ступишь, он только — рып! — и от того рыпа треск так по всей речке и покатится.
Тогда бойся дальше на лёд ступать — так и нырнёшь под лёд с головой!
Вот когда лёд уже сильнее замёрзнет и хоть скрипит-трещит, да не проваливается, а только прогибается, ледяная перина на речке делается, тогда можно, разогнавшись, по той перине поскользнуться… И страшно, и радостно: ты летишь, а лёд перед тобой волнами.
Только так, чтобы мать не видела, потому что за такие ледяные перины доставалось от матери веником, а то ещё, бывало, мать и в хате запрёт, пока с работы не придёт.
— Я тебе дам ледяную перину! Нырнёшь под лёд, где я тебя тогда искать буду?! Сиди дома!
Тогда очень грустно в хате сидеть и плакать хочется…
Хоть и грустно в хате запертому сидеть, хоть и недоволен Миколка своей матерью, а всё-таки лучше мать слушаться.
Однажды надо было Миколке сбегать в кооперацию за спичками.
Дело было поздней осенью, речка замерзала и уже оделась тоненьким льдом.
— Беги же улицей, не вздумай через речку перескальзывать, — наказывала Миколке мать. — Лёд ещё тонкий, не выдержит, провалишься.
— Да… — буркнул в ответ Миколка.
Выбежал Миколка из хаты, оглянулся, не смотрит ли мать, — да не на улицу выбежал, а подался к берегу.
Речка уже стала. Лёд на ней молоденький да блестящий-блестящий.
"Перескочу! Перескользну!" — подумал Миколка, разогнался и на лёд.
Лёд затрещал, прогнулся, и во все стороны пошли треск и трещины.
И до середины ещё не доскользил Микола, как вдруг — тресь! — лёд проломился, и Миколка нырнул с головой в ледяную воду.
Он вынырнул, не растерялся, но вместо того чтобы плыть назад к своему берегу, решил вылезть на лёд, чтобы перебежать на ту сторону.
Как возьмётся за лёд рукой, — он — тресь! — и ломается. Тресь! — и ломается.
Сосед, дядька Мусий, как раз вытаскивал на берег лодку на зиму.
Он увидел, как Микола провалился, и крикнул:
— Плыви назад! Сюда ближе!
А Миколка своё: тянется туда, к тому берегу, и ныряет.
Видит дядька Мусий, что мальчик уже из сил выбивается, схватил багор, подбежал, багор был длинноватый, и дядька Мусий зацепил крюком Миколу за штанишки да вытащил на берег.
— Ну чего тебя туда понесло? Не видишь разве, что лёд ещё тонкий? Беги скорее домой да на печь, а то простудишься!
Досталось Миколе от матери. Досталось и на печи, досталось и тогда, когда уже с печи слез.
Хоть и водкой мать растёрла, и чаем с липовым цветом напоила, а всё-таки пришлось и веника отведать, и в углу постоять.
А больнее всего было то, что, наверное, с неделю запирала мать Миколу в хате, когда уходила на работу.
Боялся ли после того случая Микола речки?
Не очень! Правда, с ледяными перинами он был осторожнее, а когда уже хорошо замерзала речка, всё время он на речке — и на ледянках, и на коньках, и на крутилках.
А летом — и раков руками в норах ловил, как и всегда, и уже плавал, плавал, без конца купался да плавал.
А когда, бывало, кто-нибудь напомнит:
— А ну расскажи, Микола, как ты осенью подо льдом плавал?
— Ну и что? — сердился Микола. — Ну и выплыл! Не утонул же!
— Да ведь это не ты сам выплыл, — смеялись мальчишки,— это тебя дядькин Мусиев крюк за штаны "выплыл"!
Микола махал рукой:
— Посмотрим, как с вами такое случится!
Когда Микола подрос и уже ходил в школу, он так плавал, что никто из товарищей не мог его опередить и никто дольше, чем он, не мог пробыть под водой.
Когда призвали Миколу в Советскую Армию, назначили его на Черноморский военный флот.
Там он прошёл школу плавания, и теперь Микола мастер спорта и чемпион Советского Союза по плаванию.
Теперь он только весело улыбается, когда приезжает домой, а ему дядька Мусий крюк показывает:
— Вот это, Микола, тот крюк, который помог тебе чемпионом быть!
Когда расспрашивают Миколу, где он так хорошо научился плавать, он задумывается и мечтательно говорит:
— Хорошо жить над речкой!
— А если речки нет, тогда как?
— Пруды надо копать, — говорит Микола. — Нет такого колхоза, где нельзя было бы запрудить или выкопать пруд. А в пруду так же можно научиться плавать, как и в речке… Да ещё к тому же карпов разводить… Вот что надо делать!
ПЕРВЫЙ ДИКТАНТ
I
Давно-давно это было.
Было это в те времена, о которых старые наши люди, шутя, говорили: "Было это при царе Опёнке, когда земля была тоненькой!"
А тогда таки действительно был царь, хоть и звался он не Опёнком, а Николаем, и были на нашей земле господа — помещики да капиталисты.
А жили мы на хуторе, и от хутора до села было тогда вёрст около трёх, а теперь, значит, километров…
На хуторе было с десяток хат, а вокруг — лес, где росли высокие ёлки, раскидистые клёны и могучие, в три-четыре обхвата, дубы…
А орешника того, орешника! Как пошёл густыми зелёными кустами орешник над хутором по опушке, так аж до Ахтырского шляха простлался, а потом повернул на Рубаны, с Рубанов на Шаповаловку, и аж до самого Рыбальского хутора всё орешник да орешник…
А как уродит, бывало, орехов! Каждый день мы тех орехов полнёхонькие пазухи приносили, а мать их сушит, и зимой такие были лакомства в воскресенье: и семечки, и тыквенные семечки, и орехи…
Лакомимся, бывало, лакомимся теми семечками с тыквенными семечками да с орехами, аж языки задубеют, мать смотрит да только покрикивает:
— Заеды, заеды повытирайте!
В то время было нас у отца с матерью пятеро: самая старшенькая сестрица Парася, а под ней был я, а после меня нашёлся в капусте братик Ивасик, а после Ивасика аист принёс сестричку Пистинку — потом ещё, не помню уже где, нашлись две сеструньки.
Это нас было на то время, о котором вот рассказываем.
А позже приносили нам братиков и сестричек и аисты, и в капусте их находили, и из колодца вытаскивали.
Двенадцать всего у отца с матерью было нас братиков и сестричек.
Самую младшенькую сестричку Орисю баба Секлета в огороде под калиновым кустом нашла.
Ох и плаксивая была сестричка Орися, и перед тем как заголосить, скривится, бывало, скривится, будто калиновую ягоду раскусила.
Мать, качая её, всё, бывало, приговаривала:
— Недаром тебя, такую плаксивую, баба Секлета под калиновым кустом нашла! Всё тебе кисло!
А теперь сестричка Орися — врач, заведует в районе родильным домом, деток она не из колодца вытаскивает, а помогает им в роддоме рождаться.
II
На хуторе школы не было, не было на хуторе и церкви с церковно-приходским "училищем", и росли хуторяне большей частью неграмотными, потому что даже и к бедному дьяковскому "письменству" нельзя было приобщиться, — дьяка на хуторе не было.
А как нашим родителям хотелось — до боли! — чтобы мы, их дети, выучились читать и писать, потому что если залетит на хутор какое-нибудь письмо с далёкой солдатчины, то и того некому было прочитать, — заворачивали то письмо в беленький платочек и шагали с ним аж до села, к учительнице, или дьяку, или к "сидельцу" в монопольке:
— Прочитайте, прошу вас! Я вам вот и крашенок принесла!
Учительница в селе была очень старенькая и слабенькая, — ей с письмами стеснялись докучать, значит, читали письма дьяк с "сидельцем" — и складывали за это в свои чуланчики хуторские крашенки.
Учить детей! То ничего, что школа далеко, что детям и в осенние дожди, и в зимние метели приходилось ходить десятки километров (туда и обратно!) пешком — это полбеды, самая большая беда, непреодолимая для большинства родителей, — сапоги!
— Вот уже на ту зиму Парасе и в школу пора, а где же тех сапог взять?
Парасе сапоги всё-таки справили.