Только чтобы не знала Оля и не знал дедушка.
"Дедушке,— думал Толя, — будет очень приятно, что я уже сам умею выращивать цветы".
Он рассказал об этом маме, мама похвалила Толю за такое намерение, помогла ему купить кусты гвоздики, Толя сам вскопал в тайном месте грядочку, посадил гвоздики, ухаживал за ними, поливал, и к июлю у него расцвели чудесные красные махровые гвоздики.
Оля думала, думала, что подарить дедушке, и решила:
— Дедушка очень любит цветы! Посажу я гвоздики, выращу их и подарю дедушке! Ему будет очень приятно, что я сама уже умею выращивать цветы! Правда, мама! Только чтобы не знали ни дедушка, ни Толя…
Оля сделала то же самое, что и Толя. И у Оли ко дню дедушкиного рождения расцвели прекрасные, душистые красные гвоздики.
Дедушкин день рождения. Сошлись гости. Поздравляют дедушку. У Толи в руках что-то завёрнутое в бумагу, и у Оли — так же.
Толя подходит к дедушке:
— Поздравляю вас, дорогой дедушка, с днём рождения. Желаю вам здоровья на многие лета! Примите от меня этот подарок! Это я сам вырастил!
А за ним Оля:
— И я вас, дорогой дедушка, поздравляю, желаю здоровья и дарю вам вот этот подарок. Это я сама вырастила!
Дедушка поблагодарил, поцеловал Толю, поцеловал Олю, развернул Толин подарок — красные гвоздики!
Развернул Олин подарок — красные гвоздики! А Толя:
— Ой! Я и не знал, что и у Оли гвоздики! А Оля:
— Ой! Я и не знала, что и у Толи гвоздики! А дедушка смеётся, а дедушка смеётся.
— Я очень, — говорит дедушка, — благодарю вас за ваши хорошие подарки! И очень я рад, что вы сами их вырастили! Значит, и вы так же будете любить цветы, как и я! А гвоздики мне очень дороги и милы, они мне напоминают прежние времена, когда мы, рабочие, работая в подполье, узнавали друг друга по красной гвоздике в петлице пиджака. Красная гвоздика — цветок революции.
И рассказал дедушка Толе и Оле о том, как любил цветы великий пролетарский писатель Максим Горький, и особенно любил он гвоздики.
Когда гостил у него на острове Капри наш украинский писатель Михаил Коцюбинский, которого очень любил и уважал Максим Горький, Алексей Максимович подарил Михаилу Михайловичу чудесный, пышный-пышный, горячо-красный цветок гвоздики.
— В знак нашей дружбы, — сказал Максим Горький. Михаил Михайлович Коцюбинский привёз дорогой для
него подарок Максима Горького с далёкого итальянского острова Капри к себе в Чернигов и высадил её в своём цветнике.
Михаил Михайлович тоже очень любил цветы, сам за ними ухаживал, выращивал, холил, — а самым любимым его цветком была горьковская гвоздика.
Пышная и обильная росла она в садике М. М. Коцюбинского, и он дарил её своим друзьям.
И по сей день зовётся она "гвоздика Коцюбинского".
— Вот она! Смотрите!
Дедушка подвёл Толю и Олю к грядочке в уголке своего садика, где среди других цветов краснел, аж горел, куст горячо-красной гвоздики.
Дедушка задумался и тихо произнёс:
— Был и я когда-то в гостях у М. М. Коцюбинского, в Чернигове.
ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ
I
— А вот и я пришёл! Здравствуйте!
— Здравствуй, Василько! Сам пришёл?
— Сам!
— И не побоялся?
— А чего мне бояться?
— А волки же в кукурузе есть! Разве ты не слышал?
— А я волков не боюсь! Я читал в книжке, что волки боятся человека и только тогда могут напасть, когда голодные. А голодные они только зимой! А теперь лето!
Перед нами стоял беленький, с синими-синими глазами мальчик в голубой майке и в чёрных трусиках.
Мы с врачом, Иваном Кирилловичем, ходили по высокому берегу реки Оскол, за Турецкой могилой, разыскивали кусты шиповника.
Иван Кириллович очень любит цветы. И не только любит, а глубоко в них разбирается — у него возле сельской больницы чудесный цветник: там и гладиолусы, и анютины глазки, и астры, и георгины, и левкои, и гвоздики, и ипомеи, и канны, и ноготки…
А какие у него розы! И белые, и розовые, и чёрные, и густо-красные, бордо… Большие, большие да пышные. А знаете, как он выращивает розы?
Осенью он идёт в лес, выкапывает кусты шиповника, сажает их в своём цветнике возле больницы и прививает на них культурные розы…
Вот и сегодня мы с ним пошли в лес, что раскинулся над Осколом, искать шиповник…
Как же там хорошо, над Осколом!
Между густыми камышами блестит серебристо-голубая река, которая разделилась здесь аж на три рукава, вдали — голубеют озёра, и всюду, всюду, куда достаёт глаз, по широкому зелёному руслу — стога зелёной отавы…
Вон там, на противоположном берегу,— село, а за селом, аж до самого горизонта, зеленеет озимая пшеница…
Слева — далеко-далеко, где небо с землёй сходится, — кукурузный лес, и по ней, по кукурузе, белые лепестки разбросаны — колхозницы в беленьких платках кукурузу ломают…
Справа за селом, на горе, ветряк крыльями машет, а рядом комбайн подсолнухи "косит-молотит".
С той стороны вдоль реки железная дорога.
Из-за соснового леса выскочил паровоз, весело закричал и помчался дальше, таща за собой огромный состав порожняка: за углём побежал на Донбасс.
Иван Кириллович, прививая к шиповнику розовую веточку, улыбался:
— Привью вот и оставлю здесь, на зиму приду и прикопаю в землю. Вот удивляться будут люди весной, когда на простом шиповнике зацветут чудесные розы! — И, помолчав, добавил: — Было бы у меня время, я бы на всех кустах шиповника в лесу розы попрививал! Какая красота!
Большой цветолюб и большой мечтатель седоголовый Иван Кириллович.
В это время и появился перед нами голубоглазый Васька.
— А я за уткой к вам, Иван Кириллович! — сказал Васька.
— Ладно! — ответил Иван Кириллович. — Пойдём домой, заберёшь свою утку.
Иван Кириллович, будучи в детском доме, где жил Васька, подарил Ваське глинистую утку. Васька вот за ней и пришёл.
II
— Так тебя Васькой зовут? — заговорил я с мальчиком, когда мы возвращались из леса.
— Да, Василий Иванович Шумейко.
— А лет тебе сколько?
— Девять.
— А папа и мама твои где?
Васька с грустью ответил:
— А я ни папу, ни маму не помню. Папа с войны не вернулся, а маму бомбой убило… Год мне тогда был.
— Как же ты рос?
— Меня бабушка взяла, я у неё и вырос. Бабушка Наталка… Бабушке колхоз помогал, потому что она уже очень старенькая. А потом, когда я подрос, в детский дом меня взяли…
— А бабушка где?
— А бабушка дома! А детский дом не в том селе, где бабушка живёт. Бабушка живёт в своей хате, я к ней каждое воскресенье хожу. Она ещё и теперь, когда я к ней прихожу, сказки мне рассказывает! Ой, сколько я сказок знаю.
— А как в детском доме живётся?
— Очень хорошо! В школу уже хожу, во второй класс.
— А учишься как?
— А я отличник! Все "пятёрки"! А у меня в детском доме кролики есть! Аж две пары, и маленьких — двенадцать! Голубые кролики! Я для них сам и крольчатник построил. И курочка с петушком живут! И галка!
— Какая галка?
— А настоящая галка! Птица! Такая ручная-ручная! Как позову её: "Галя, Галя!" — она летит и садится мне на плечо или на голову! Очень сахар любит! Сядет на плечо и сразу: "Кррра! Дай сахару".
— Где же ты её взял?
— Выпала из гнезда! Я её нашёл и выкормил! И ни к кому в руки не идёт, только ко мне. А я в детском доме и музыке учусь. На пианино. Учительница говорит, что я, если буду учиться, хорошо играть буду.
— А тебе хочется научиться хорошо играть на пианино?
— Хочется. Я и на баяне умею! Я играю, а Галя моя ходит и подпрыгивает. Танцует! Мне очень хочется выучить танцевать свою галку и курочку с петухом. Приезжал к нам вот как-то цирк в клуб, я там видел, как собачки танцуют под музыку. Дрессированные. А можно ли выучить танцевать галку или петушка?
— Ты же говоришь, что твоя Галя танцует.
— Мальчишки смеются, говорят, что совсем она не танцует, а просто себе подпрыгивает, как обычно. А мне кажется, что она будто к музыке прислушивается и танцует…
— А ты сам умеешь танцевать? — спросил я Ваську.
— А я же в танцевальном кружке! Я много танцев знаю: и польку, и краковяк, и казачка, и гопака, и лезгинку. За лезгинку я даже приз имею! В районе на вечере самодеятельности танцевал. Меня книжкой премировали: "Сказки Пушкина". А вы видели дрессированных птиц?
— Видел, — говорю. — Есть дрессированные попугаи, сороки, галки, журавли…
— И танцуют?
— Видел только журавля, как он танцевал. Один дедушка его выучил. Дедушка играет на сопилке, а он танцует. Очень чудно… Ноги у журавля длинные, и он ими перебирает, а потом ещё и присядет, вприсядку танцует…
— А галки не видели, чтобы танцевала?
— Галки не видел!
— Вот мне хочется галку танцевать научить. И петуха с курицей. И утку. Вот возьму у Ивана Кирилловича утку и тоже буду её учить. Я очень люблю животных дрессировать! У меня и кролики учёные: через руки мне прыгают! Я думаю, что и птиц научу!
— Попробуй! Терпения, Вася, надо много! Может, и выучишь! Что, может, ты хочешь цирковым артистом быть, дрессировщиком?
Васька как-то так загадочно улыбнулся.
— А разве это плохо? — спросил.
— Почему, — говорю, — плохо! Наоборот, очень хорошо: изучать характер животного, его особенности, его возможности… Учить его разным штукам… Только мучить животное не следует. Читал про дедушку Владимира Дурова, у него целый театр из разных животных был?
— Читал! Я всё про Дурова прочитал! Вот бы быть таким, как Дуров…
— А ты заметил, что Дуров никогда не бил животных, он только лаской их учил! Лаской да наградой — кусочком чего-нибудь вкусного.
— И я свою Галю, когда она ко мне прилетает или что-нибудь такое сделает, всегда сахаром угощаю! Нет, я и галку, и петушка с курочкой дрессировать буду, и утку. Я — терпеливый…
Когда мы пришли домой, Иван Кириллович пригласил Ваську обедать. Он отказался:
— Э, нет, побегу! Я отпросился взять утку, а все пошли помогать колхозу собирать кукурузу. Я должен их догнать и перегнать на сборе кукурузы. Я больше всех свинки-долгоносика на свёкле насобирал, больше всех кукурузы весной прополол, больше всех колосков насобирал. Я и на сборе кукурузы хочу быть первым! До свидания!
— До свидания, Василий Иванович! Не урони утку!
— Не уроню! — крикнул Васька и вприпрыжку подался с горки на дорогу.
III
Как-то пришло ко мне письмо от председателя колхоза из того села, где в детском доме живёт голубоглазый мой товарищ Василий Иванович Шумейко.
Председатель пишет:
"Очень вас прошу купить в Киеве ботинки с коньками, такой-то и такой-то номер. Лыжи и костюм для лыж. Правление колхоза постановило премировать Ваську Шумейко за лучшие показатели в работе по сбору долгоносика на свёкле и за сбор колосков и кукурузы.