Рождественских праздников мы тоже ждали, но не ради ёлки, — мы ходили к дядьке и к тётке колядовать и щедровать, носили бабушке вечерю. За это нам давали конфет и по "золотой" копейке — для этого дядька и бабушка приберегали новёхонькие копейки, "золотые", как мы их называли.
А самая большая для нас радость была перед праздниками, когда у дядьки кабана кололи.
Заколов кабана, дядька его смалил, потом оборачивал соломой, а мы все вместе с дядькой и тёткой "душили" кабана — повылезаем на кабана и подпрыгиваем на нём. Чтобы сало мягонькое было!
За это дядька давал нам по кусочку смалёного кабаньего хвоста и уха.
Такая была радость, что и не говорите!
И вдруг вам — ёлка! Да ещё у пана!
3
В субботу ещё с утра мы начали собираться.
Мать всех нас повымывала с мылом. На мальчиках новенькие рубашечки и штанишки, на Парасе — красное в полосочку платьице, да ещё и нитку хороших бус с серебряным посередине полтинником на шею Парасе надела.
А какие сани отец приладил, не сани, а гринджолы! На них он положил кучу — ту штуковину, в которой горшки с макитрами гончары по ярмаркам возят или мякину с поля перевозят, полную кучу наложил сена, натянул сверху балаганчик, — такой получился, как по-нынешнему — лимузин, что куда вам! В оглобли запряг Жолудя, — здоровенный бурый конь такой был в имении, а в пристяжку — белокопытую Кислицу. А за Кислицей бежал стригун Ветер.
Поукутывали нас в кожухи да в свитки, и поехали мы.
Повёз нас отец, а мать с младшими осталась дома, потому что малых ещё нельзя было "в свет" вывозить — братик ещё только на ноги поднимался, а сестричку только месяц тому как баба под калиной нашла.
Приехали мы к панскому дворцу без всяких приключений — только в одном овраге сани-куча забежали, очень на бок наклонились, хотели перевернуться, да отец успел выскочить и плечом подпереть сани, — мы только лбами стукнулись.
Приехали заранее. Пан приказал прибыть к семи часам вечера, — так мы ещё у отцова кума, у дядьки Мефодия, панского кучера, до начала пересидели, от сена пообтрушивались.
Вот и вечер. Пошли мы в панские горницы.
Идём, дрожим, потому что пан сердитый был и мы его боялись. Пришли в горницы. Там посреди большой комнаты стоит большая ёлка, на ней много свечечек горит, вокруг неё панские дети с паннами прыгают. Старая пани на рояле играет.
Старый пан сидит в кресле и "стреляет" хлопушками.
Выстрелит да к нам:
— Страшно или нет? — спрашивает.
А мы кучкой жмёмся возле дверей, не спуская глаз с ёлки.
Вот пан как закричит: — Андрей! Трубку!
Бежит Андрейка, "козачок", несёт пану трубку с длиннющим чубуком, даёт её пану, а сам становится на колени, чтобы зажечь трубку.
Андрейка то ли поскользнулся, то ли что там такое случилось, только он как-то упал и выбил пану из рук трубку. Пан его как толкнёт.
А наша Парася как закричит — испугалась!
Старый пан заткнул уши, мы бросились к Парасе, я задел ветку на ёлке, упала с ёлки свечка на какую-то барышню. Та в крик! Все забегали, засуетились! Я бросился тушить свечку да сбил с ног барышню. Но ничего такого страшного не случилось, только суета. Барышня поднялась, скривила губы и куда-то подалась.
Отец нас всех "выгреб" из комнаты в коридор, и пошли мы к кучеру, а на другой день утром поехали домой.
Отцу пан выговаривал тогда, что мы, дети, очень у него дикие!
Больше нас пан на ёлку никогда не звал.
Теперь, когда панов нет, никто не называет наших детей дикими, а ёлка для советских детей каждый год горит огнями по всей нашей Родине, начиная с древнего московского Кремля.