Он спускается на уши и выступает на лбу вперёд зубцом. В этих очипках все молодицы ходят дома, даже по улице. На бабе был корсет без рукавов, только короче украинского. Я присмотрелся к её лицу. Лицо было не старое, но длинноватое, мелкое, как у маленькой сухонькой девочки, сухое, худое, бедное и жалкое. Только карие, острые глаза оживляли этот бедный молодичный вид.
Я хотел сесть на лавке. Лавка была не подметена: валялись какие-то крошки. Баба постелила на лавке кусок полотна.
— Где же ваш муж? — спрашиваю я у бабы.
— Да в церкви.
— А старый уже ваш муж? — спрашиваю.
— Нет, моложе меня на шесть лет. Это у меня уже третий "члек". С первым я жила 20 лет, со вторым 4, а это у меня уже третий.
— Как же его прозывают? — спрашиваю я.
— Франц Нахман.
Эта фамилия меня удивила: она была не русинская.
— Какой же он веры? — спрашиваю.
— Да он был той веры, что в Щавнице (то есть католической), а я как начала уговаривать, так он уже ходит в нашу церковь. Он зашёл в наше село, а у меня своё поле...
Бабин "члек" был словак. Она обратила его в свою веру, зато этот "члек" немного испортил бабе речь. Баба мешала в свой язык словацкие слова. Этот "члек" прельстился, не знаю, то ли тёмными глазами, то ли самим бабиным полем.
— Есть ли у вас скот? — спрашиваю.
— Есть, но немного. Мы бедные. Имеем одну корову и двух волов, да двенадцать овец. Вот моя старшая дочь вышла замуж за более богатого, чем мы: у него четыре коровы и четыре вола.
И в самом деле, тут люди имеют довольно коров и волов, хоть здесь скот очень мелкий, имеют довольно молока, сыра и масла, и это, должно быть, только и поддерживает бедное житьё крестьян. Я взглянул на стол. На столе лежал кусок тонкого ржаного коржа, чёрного, кислого, невкусного.
— Неужели у вас такой хлеб пекут? — спросил я.
— Да, такой; ещё печём и овсяный, а пшеницы у нас совсем нет.
— Хватает ли у вас своего хлеба на целый год?
— Нет, не хватает; не хватает и своей картошки. Уже мы купили хлеба и картошки в Венгрии. В прошлом году уродился у нас хлеб, да как полили дожди, так снесло с гор половину снопов, снесло и сено; пропал хлеб где-то по долинам, а остальное сгнило, потому что дожди шли две недели и нельзя было хлеб высушить. А в этом году дожди повыносили картошку с поля, только и осталась по краям. Не будет у нас картошки: придётся покупать... У молодицы голос задрожал, из глаз покатились две слезы по сухим щекам. Она вытерла их рукавом. Мне стало жаль бедного человека.
— Что же вы варите на обед?
— Варим красный борщ, а то больше кислую капусту да горох или фасоль, или бобы.
— А каша есть у вас?
— Нет, разве кто сделает крупу из ячменя. А из овсяной муки печём хлеб на завтрак. Варим из сыра пироги (вареники).
И в самом деле, в Карпатах недаром такие сухощавые люди: тут мало хлеба, а работа тяжёлая. Надо лазить по высоким горам, надо много работать возле поля, засыпанного мелкими камешками.
Попрощавшись с многомужной самарянкой с тёмными глазами, я вышел из хаты. Во дворе возле амбара стояли две сажени еловых дров.
— Это ваши дрова?
— Да, наши. Наше поле в лесу на полонине, так и лес наш.
Дров у бабы во дворе было много. Видно, что тут, в Карпатах, есть свои выгоды: люди не мёрзнут зимой в хатах.
— Прощайте, тётка!
— Будьте здоровы! Счастливой дороги! Оставайтесь здоровы! — говорила молодица, прощаясь со мной.
Подышав свежим горным воздухом, я вернулся к церкви. Кучи мужчин и молодиц стояли на кладбище. Люди не помещались в маленькой церкви, потому что в селе 180 хат.
После службы Божией священник попросил нас посмотреть на алтарь. В алтаре всё было, как и в церквах на Украине. На престоле лежало рукописное Евангелие. На первом листе была латинская надпись, из которой можно было узнать, что Евангелие подарил церкви какой-то Захария Иордан, каштелян Zavichovstensis[2] капитан. На подписи значился 1542 год. Евангелие было написано такими чудесными, чистыми и красивыми буквами, что мне сперва показалось, будто оно печатное. Писано оно полууставом. Убогая церковка сподобилась купить печатное Евангелие только вот на днях. Оглянувшись кругом себя, я подумал, что нахожусь в каком-то музее церковной старины.
Вышли мы из церкви. Парни и мужчины стояли кучками за оградой. В белых свитках с красным и синим шитьём на воротниках, на груди, как на Украинском Полесье, в чёрных шляпах, обвязанных красными лентами, перевитыми белыми шнурками, эти группы людей были довольно живописны на ясном солнце. Только совсем бритые лица мужчин и стариков неприятно бросались в глаза.
Панотец пригласил нас к себе. Возле самой школы за оградой встретил нас невысокий старый дедок с длинными волосами на голове. Это был шляхтич Мирулевич. Он прицепился к священнику, что хочет перейти на латинский обряд, говорил, что его отец или дед был латинником, зашёл в Карпаты из Минской губернии и тут принял унию. Мы начали уговаривать его, чтобы он не бросал унии, потому что уния не только мужицкая вера, но и панская. Господин Белоус немного сердился, уговаривал старика и сказал, что если бы русская вера была нехороша, то и он бы её оставил. Старик немного успокоился, показал нам старый документ на шляхетство, написанный по-латыни, но, известное дело, что таких документов в Минской губернии поляки фабриковали тысячи, и, может, эта фабрика выпустила не один десяток польских графов, которых в Польше хоть пруд пруди. Дело было так, что как старый шляхтич пойдёт когда в Щавницу да с кем-нибудь там поговорит, то приходит к священнику и начинает переходить на латинский обряд. Само собой, не простые мазуры его подговаривали... В Карпатах, в русинских сёлах, каждый польский ксёндз, каждый лесничий, и эконом, и какой-нибудь куцый шляхтич,— каждый ведёт латино-католическую пропаганду, а русинский священник следит и надзирает. Эти господа показали себя неожиданно очень находчивыми к этой "гражданской" обязанности, которой они так не любят в Москве и в Германии. Старый шляхтич успокоился и до сих пор остаётся в русской вере.
Мы зашли к панотцу. Панотец ещё молодой, но умный, учёный, принял нас очень радушно и искренне. Дом священника немалый, выбеленный внутри, только потолок из еловых досок не побелен. Обстановка, однако, бедная: панотец получает от казны и с поля едва 200 ринских. Яко целебс (он вышел из семинарии в Риме), панотец любит науку, имеет полный шкаф книг итальянских, немецких и латинских. Разговор шёл больше учёный, научный. Панотец умел говорить и был рад при случае поговорить. Господин всё перебивал его разговор:
— Панотчик. Это всё хорошо, но не в том дело. Надо, чтобы вы основали читальню для крестьян. Ваш приход стоит на краю Руси. Надо, чтобы вы поддерживали в селе веру и русскую народность. Стройте каменную церковь, а на той крайней вершине, где граница Руси, поставьте каменную часовню.
Мне кажется, что господин Б. говорил правду: хоть на каменную церковь нужно много денег, но читальню основать не так трудно, была бы добрая воля.
Закусив чем Бог послал, мы долго ещё сидели и беседовали, пока не стало вечереть. Мы попрощались и пошли улицей. Панотец провожал нас. Возле одной большой хаты мы увидели маленькую пасеку. Там в маленьком садике стояло с десяток ульев. Мы зашли на пасеку, а потом и в хату. Хата была очень просторная, новая и светлая. Щели между круглыми брёвнами были законопачены и замазаны белой глиной. Эти белые полоски по стенам немного оживляли унылые красноватые стены. В хате было довольно чисто. На добротном миснике видно было несколько фарфоровых тарелок и стаканов. Молодица поздоровалась с панотцем. Она была здоровая с виду и свежая, что меня даже удивило. Муж был молодой и не бедный: у него была пара лошадей, и он возил в Щавнице гостей по красивым окрестностям на прогулки и экскурсии. Уже солнце клонилось к вечеру. Мы, разговаривая, ещё заглянули в одну хату. В хате лежала на кровати молодица и стонала.
— Вы больны, тётка? — спрашиваю я.
— Да!
— Что же у вас болит? Желудок или голова?
— Да... на ярмарке... ой, ой, ой!
— Что на ярмарке? Может, кони понесли и опрокинули воз? Может, вас покалечило? — спрашиваю.
— Да... на ярмарке... ох! ох, ох! — стонала молодица и больше ничего не говорила.
И тут в дверях появился муж с растрёпанными волосами на голове. Он споткнулся на пороге и чуть не упал вверх тормашками.
— Слава Иисусу Христу! — едва смог выговорить.
— Во веки веков, аминь. А что это? Ваша жена занемогла? — спрашиваю я у него.
— Да... да, да... нет... на ярмарке... на ярмарке в Кросценке,— мужик зашатался на ногах. Он и жена, как видно, напились на ярмарке в Кросценке. Теперь я понял, почему панотец так налегал в проповеди, чтобы люди были трезвы, не слишком пили водку. Видно было, что трезвость не очень процветает в Карпатах...
Велев вознице ехать дорогой, мы пошли через поле и огороды напрямик. По садам, по сенокосам бродили девушки и парни уже не в сапогах, а в кербцах или постолах. Мы вышли на высокую крутую вершину, господствующую над селом. Вся долина Русского Потока развернулась передо мной, как роскошно нарисованная картина. Хороша эта последняя долина Руси-Украины! По обе стороны Русского Потока стояли два высоких, но не крутых хребта гор, словно две гигантские зелёные волны на море поднялись рядом, а дальше сбежались краями, слились и тут подскочили вверх высоко, высоко, брызнув вверх белой пеной. Этой пеной были белые скалы, торчавшие на самой вершине горы, заслоняя на востоке солнца долину. Скалы стояли среди чёрного леска, будто руины старого замчища. Пониже них, на склоне горы, опять выступали белые остроконечные вершины скал среди небольшого тёмного леса. Казалось, будто там стояли в лесу церкви с белыми куполами. По обе стороны долины на ярко-зелёных горах торчали ряды чёрных остроконечных могил. Эти могилы похожи то на сахарные головы, то на пирамиды, то на степные конические курганы. Все они обросли тёмным лесом сверху до самого низа. То были вершины: Гомля, Высокая, Радиева, Рапштин, Грынь и др. Они были похожи на какие-то чёрные остроконечные бархатные шапки, разбросанные вокруг по хребтам гор, словно их растеряли какие-то великаны-силачи после титанической борьбы. Долина широкая, просторная, с лёгкими террасами. Посреди самой долины внизу торчит совсем как египетская пирамида с острым верхом из чистого гранита; за нею виднелись целые лабиринты невысоких скал; одна между ними совсем круглая, словно башня рыцарских замков.