Эта сторона Соколицы очень оригинальна: внизу, над самой водой, с крутого склона горы выступают две скалы — совсем словно немецкие готические дома с остроконечной крышей. Крыша выдаётся не больше чем на аршин со стороны горы, а по этому выступу густо-прегусто поросли ели до самого верха, словно торчки из зелёного дерева. Над этими крышами высоко-высоко по скалистой стене вьются две широкие гирлянды елей до самого верха. На самой вершине горы стоит будто купол храма: это каменный верх Соколицы, белый, круглый, сверху узкий, внизу шире. Возле неё над густыми зелёными вершинами и гребнями высится роскошная гора — Три Короны. Это словно стоят над массой леса три сахарные головы, чуть наклонённые одна к другой; такие они крутые, круглые и острые; а от них идёт ещё выше длинная грива, покрытая лесом. Эта гора довольно далеко от Соколицы, но кажется, будто стоит рядом с ней. Амфитеатр заканчивается с другой стороны высокой горой Голицей, её вершина похожа на длинную конскую гриву. Она вся покрыта лесом сверху до самого Дунайца. Посреди этого амфитеатра гор, внутри круга, стоит невысокая гора, круглая, вся покрытая елями, будто кто-то бросил в этот роскошный круг какую-то мохнатую шапку, а вокруг неё подковой вьётся зелёный Дунаец. Эта гора стоит словно уже в яме, а на неё кругом заглядывают высокие, скалистые вершины Соколицы и Трёх Корон. А над тем амфитеатром стоит весёлое солнце, заглядывает сверху в его середину, в роскошную глубину, заглядывает в сам Дунаец. Леса, освещённые сверху, светятся насквозь до самого низа... Весь амфитеатр гор, все скалы облиты весёлым, ясным утренним солнцем. Скалистые вершины чётко вырисовываются в бледном, но блестящем небе и будто висят над массой тёмной зелени ветвей елей и буков.
Кажется, будто видишь роскошную декорацию какой-то всемирной дивной сцены, поставленную гениальным мастером, придуманную гениальной фантазией,— декорацию, рядом с которой человеческая театральная сцена будет только жалкой игрушкой.
На шоссе над Дунайцем нужно было спускаться по узенькой тропке. Тропка прихотливо вьётся по крутому склону Голицы через еловый и буковый лес. По таким тропкам хорошо прыгать только козам, а не ходить людям. Посмотришь вверх — видишь между ветвями крутые скалы, заросшие зелёным мхом. Высокие ели будто поприлипали к гранитным стенам. Где только на скалах есть карнизы в пол-аршина, где попадётся ямка на скале, там цепляются ёлочки, пускают корни в щели, в расселины и стоят по стене, словно развешанные зелёные канделябры. От большой сырости кажется, будто сами скалы выпускают из себя жизнь. Глянул я вниз: сквозь голые стволы елей и смерек блестит вода в Дунайце; косогор крутой, как бок пирамиды. Посмотришь вниз — и голова кружится. Вот тропка завилась ещё глубже. Лес старый. Повсюду густо стоят старые стволы елей, страшно высокие и ровные, как мачты. Ветки высохли, только острые вершины ещё зеленеют. Лес похож на массу колонн, вбитых в землю по крутой горе... Внизу, над самым шоссе, зеленеют толстые столетние грабы и буки. Между елями торчат кусты можжевельника, утыканные колючками. Нежные ветви смерек-елей спускаются вниз, как у берёз, и качаются словно ниточки, на которые нанизаны шишечки и зелёные пучки. В лесу тянет сыростью. Повсюду под камнями скользит вода и выступает родничками. Местами горы сочатся, словно губка, намоченная в воде. Кажется, если бы какая-нибудь сила сдавила гору, из неё полилась бы вода, как из мокрой губки.
Вот мы и на шоссе. Дунаец закручивается, как подкова, вокруг Соколицы. Здесь будто открывается ещё другая декорация: это вторая сторона Соколицы. Над самой водой словно стоит огромный храм классической архитектуры, совсем как Исаакиевский в Петербурге. Стоит масса с четырьмя углами, у которой края из гранита выступили немного вверх, словно плечи, а над нею стоит огромный круглый купол из чистого гладкого камня; вокруг купола гирлянда из тёмно-зелёных смерек. Сверху вместо креста торчит как будто чуб из елей: там дальше идёт целая грива длинной горы, поросшей елями.
Шоссе закручивается ещё круче: Дунаец обхватывает третью сторону Соколицы, самую эффектную. От самого берега Дунайца поднимаются словно три сахарные головы из камня, или, как тут их зовут,— "цукровые скалечки". Одна из них совсем отделяется от массива и торчит... На этом выступе ещё откуда-то взялись ели, они вросли в зазубрины и торчат голые, без ветвей, словно леса вокруг купола. Над этими тремя остроконечными вершинами высоко-высоко выносится в небо самый высокий белый круглый верх Соколицы. С этой стороны он не закрыт деревьями и словно вставлен между тремя острыми вершинами. Масса скал похожа на старую церковь на Украине с пятью куполами, с острыми верхами. Посмотришь вверх — шапка падает с головы.
Дунаец вьётся дальше, словно в узкой расселине. По обоим берегам стоят крутые высокие горы, все обросшие мхами. Картины меняются за каждым поворотом быстрой реки; идёшь словно между двумя тёмно-зелёными стенами, которые вырезаются на небе зелёными зубцами. Как-то тесно в этой долине. Вода шумит. Вдали по Дунайцу стоит сизый туман. Там далеко без конца видны две зелёные стены. По этому шоссе повсюду поставлены скамейки. Здесь отдыхают туристы. Ноги болят и ноют, а красота гор тянет тебя всё дальше и дальше. Вот и шоссе кончилось: открылась узенькая зелёная прогалина. Здесь пристань для лодок. Словаки везут туристов на лодках назад почти до самой Щавницы.
Эти лодки допотопной конструкции здесь зовут мадьярскими, но точно на таких же лодках плавают тунгусы под Иркутском на Ангаре. Эта лодка — чистое корыто, только с одного конца заострённое и немного загнутое вверх. Лодка из колоды, длиной аршин в семь-восемь. Одна лодка на быстрых волнах переворачивается, потому связывают вместе две или три лодки, кладут поперёк дощечки для сидения и без вёсел пускают их по воде, только правят ими, упираясь в мелкое дно длинными шестами. Эти две лодки-близнецы очень похожи на пару калош, связанных вместе.
Три словака сели на лодки. Двое упирались шестами в дно, третий трубил в медную трубу, зазывая по дороге пассажиров. Я сел на дощечку. Быстрая вода подхватила лодки и понесла их стрелой. Лодки летели, как птицы. Дунаец течёт будто с горы. Чудно было смотреть, как лодки, словно возы с горы, всё летят вниз. Дно повсюду видно: оно засыпано округлым камнем. Лишь кое-где шесты уходили под воду и не доставали до дна. Горы и скалы быстро летят назад. Вот на реке небольшие пороги. Вода подхватила лодки и будто швырнула их вниз.
— Пан издалека? — спрашивают меня длинноволосые словаки.
— Из Киева,— говорю я.
— Это ещё далеко за Варшавой?
— О, далеко; будет полторы сотни миль.
— Ой, ой, ой! — ойкают мои хароны, подняв вверх шесты, а потом прищёлкивают языками.
Один из них запел песню про Кошута. Напев был известен даже в Шляхтовой, напев "Полюбила Петруся", только с особенной интонацией. Лодки летели, а не плыли по зелёной быстрой воде. Вот снова небольшие пороги. Вода длинной зелёной полосой постлалась вниз. Лодки стрелой швырнула вода. Я зажмурил глаза.
В одно мгновение лодки прилетели к Лесному Потоку.
И после этого весь день и весь вечер не сходили у меня с мысли роскошные зелёные Пьенины; всё вставали передо мной во всей своей красе, заглядывали мне в глаза, когда я засыпал, и даже снились ночью, как роскошное марево из зелени, золотого солнечного света и серебра.
1884 г.
Примечания:
1 — Тартар — подземное царство мёртвых.
2 — Каштелян завиховстивский (лат.).