Сейчас за Шляхтовой через всю долину тянется вал, будто невысокая плотина. Она, очевидно, прорвана посередине, и через ту пропасть течёт Русский Поток, словно через ворота, а через те ворота видно село Явірки с красивой каменной церковью. За каменной пирамидой стекаются вместе потоки Чёрная Вода и Белая Вода, и из них составляется Русский Поток. Там, в ущельях гор, приютились два присёлка — Черновода и Беловода. Вся долина дивно зелёная, будто только что политая, словно нарисованная очень ярко-зелёной краской. Роскошный уголок в Карпатах эта последняя долина Руси-Украины с последними четырьмя сёлами! Мы долго стояли под крестом и не могли налюбоваться этой оригинальной картиной.
Однако было время возвращаться домой. Мы сошли с вершины и двинулись назад. С ярмарки ехали шляхтовские люди на одной лошади в дышле и притом изрядно пьяненькие да весёленькие.
В этих последних сёлах Руси-Украины хорошо сохранились народность и вера. Украинский язык сберёгся так же хорошо. Народ говорит довольно чисто, с галицким выговором, но очень мягко и мелодично. Когда я впервые услышал этот карпатский выговор, он показался мне похожим на сербский или словацкий. Только те фурманы, что зарабатывают в Щавнице, говорят языком, немного испорченным польщизной. Ударяют слова немного по-польски, на предпоследний слог. Я записал все названия домашних и хозяйственных вещей, названия одежды, посуды, пищи и нашёл мало слов, не похожих на украинские. Вот такие, например, слова: постолы — кербцы; штаны — холосни (у нас холоши); солдатские штаны — ногавицы; очкур — строканцы; обрус, который женщины носят на плечах,— плахта, свита — гуня, ожерелье — пацьорки; юбка — кабат, а в Венгрии — плащеница; сапоги — скирни; дымоход — дымник; под печи — ватра; потолок — навала; сволок — трагар; подойник — дойник; картофель — земьяки; кулеш — куляша; вареники — пироги; помост — дилины. В непогоду и молодицы, и мужчины носят сердаки или карпатские кожушки, вышитые красными узорами, но шерстью внутрь, а не наружу. Они так привыкли к этим кожушкам, что и в жару аж сопят от зноя и пота, но не снимают их.
V Пьенины. Лесной Поток. Имение епископа Пряшевского. Вид на Пьенины и Соколицу. Дунаец и его берега
Из Щавницы ездят гулять по окрестностям, славным красотой карпатских видов... К таким местам принадлежат Лесной Поток и Пьенины. Дождавшись тёплого, погожего дня, я поехал к тому Лесному Потоку в Пьенины, за вёрст пять от Щавницы. Внизу, где кончается нижняя Щавница, у самого Дунайца, впадает Русский Поток. Моя фурманка переехала через устье потока, закиданное мелким камнем, и выехала на шоссе. Шоссе вилось вдоль берега Дунайца, под самыми горами. Над рекой шоссе было обложено каменной стеной высотой в два аршина или и больше.
По обе стороны Дунайца пошли рядами остроконечные горы. Со склонов гор выступали скалы. Чем дальше, тем горы поднимались всё выше и выше. Вот одна скала очень нависла над шоссе. Каменные массы нависли чуть ли не над самой моей головой; под ними довольно глубокая пещера. Дальше Дунаец круто поворачивает за высокую скалу, выступившую над шоссе острым, высоким, покрытым лесом гребнем. Мы повернули за скалу и увидели небольшой мостик... Под ним шумит и вливается в Дунаец Лесной Поток... Через мостик дальше ехать нельзя, потому что за мостиком шоссе очень узкое, так что двум повозкам не разъехаться. Дальше уже идут пешком вдоль реки.
На мостике ждут проводники по горам, мазуры-парубки. Я взял одного проводника. Он повёл меня вдоль Лесного Потока в узкую щель. Поток невелик, в два аршина шириной; он шумит в узкой щели, похожей на великанский коридор, выдолбленный в скале.
На правом берегу потока стоит ровная гладкая стена из серого гранита саженей в 40 или 50. Стена изгибается, идёт дугой. Поверх стены всюду выступают зубцы, словно пирамидки из гранита. Кажется, будто стоит огромная крепость с зубчатой стеной. Тропинка идёт по камням. Камни намяливают ноги. Поток закручивается, и снова меняется декорация; из стены выступают громадные пирамиды с острыми вершинами, а над ними второй этаж пирамид, который заканчивается острой скалой. Эти острые скалы здесь зовут сахарными головами. Оглядываемся назад: по другую сторону потока стоит такая же острая скала, только ниже. Это место похоже на ворота Дуная.
Дальше скалы исчезают. Долина становится шире. В долине видно какое-то тёмное строение из брёвен. Спрашиваю у мазура:
— Что это такое?
— Это,— говорит он,— мельница какого-то венгра.
Мы и в самом деле были уже в Венгрии, этот южный берег Дунайца, эта долина уже были за венгерской границей.
Перескочили мы по камням и пошли к той мельнице. Выше мельницы, через поток, перегорожена какая-никакая плотина. Видно ряд столбиков, а за ними кучка хвороста и камней. Через плотину поток журчит довольно сильно, но большая половина воды течёт прокопанной канавой или рвом под самой горой в зелёной траве. Изо рва она идёт в жёлоб из толстых выдолбленных елей, вложенных одна в другую, а из этого жёлоба быстрая вода падает на мельничное колесо сверху. Напротив мельницы вода в потоке бежит гораздо ниже мельницы и не может разлиться до самой мельницы и затопить её весной, потому что горные потоки всюду бегут немного сверху вниз. Таких мельниц в Карпатах много. Подхожу к мельнице — стоит хата с окнами. Вхожу в сени — в сенях мельница: трясётся ковш, крутится внизу колесо и шестерня, но мука сыплется из-под камней в какой-то длинный полотняный мешок и тут просеивается. Выходит что-то похожее на питлёванную муку.
Отворяю дверь; в хате у печи хлопочет молодица, закутанная в красный платок, и стоит мужчина с длинными волосами.
— Слава Богу Иисусу Христу! — говорю я.
— Во веки веков. Аминь! — отвечает мне мужчина по-мазурски.
— Вы венгры, или мазуры, или русины?
— Нет, мы славяне,— говорит мужчина и начинает говорить по-мазурски, но плохо, примешивая словацкие слова.
— Может, словаки? — спрашиваю я.
— Да, словаки. Я и по-мадьярски умею, потому что служил в мадьярском войске.
Входит ещё один мужчина, уже другого словацкого типа: это был мельник.
— Чья это мельница? — спрашиваю я у мужчины по-украински,— мужчина вполне понимает мою речь.— Ваша или какого-нибудь помещика?
— Нет, не моя. Это мельница епископа Пряшевского, а я держу её в посессии и плачу еврейке Польнер 100 ринских в год, а это мой мельник.
— Зачем же вы платите еврейке, а не епископу? — спрашиваю я у Стромовского — такова его фамилия.
— Потому что тут четыре села, которые принадлежат Пряшевскому бискупу, держит в посессии богатая еврейка Польнер и уже от себя отдаёт в посессию землю хозяевам и мельницы. Одну мельницу взял я, а корчмы все и другие мельницы поотдавала всё-таки евреям. Она живёт в селе в Стире — вся в панском доме.
"Ну, думаю, это совсем так, как у нас".
Хозяин Стромовский, как видно по нему, простой мужик, даёт своему мельнику третью часть всего заработка с мельницы. На мельнице берут шестнадцатую меру с помола! Небольшой заработок и хозяину, и мельнику. Это я уже был в имении епископа Пряшевского в Венгрии: тут к Пряшевской кафедре приписаны четыре села... Тут недалеко стоит первое словацкое село Лесник, из которого был родом хозяин Стромовский. Это место есть узел, где сходятся три народа: на север за Щавницей живут мазуры, на юг и на восток — русины, а на запад к Татрам, в Венгрии,— словаки. Возле этого Лесника идут на юг без перерыва русинские сёла: Липняк, Фольварок, Каминка.
В типе Стромовского, его жены и мельника уже можно было заметить нечто отличное от типа русского и мазурского. В них с первого взгляда бросается в глаза приметная доля немецкого. У молодицы брови тоненькие, словно наведённые карандашом, совсем как у немочек; ноги у всех довольно длинные и тонкие. Все были в горной одежде, общей для всех трёх народностей. У хозяина длинные косы спадали на плечи и были подрезаны, ровные на лбу, совсем как у украинцев нашего Полесья. На нём были такие же холосни (штаны) из белого толстого сукна с красными лампасами; на ногах такие же кербцы (постолы) и онучи.
Эта словацкая хижа или гижа (хата) была построена из толстых еловых брёвен, даже не обтёсанных внутри хаты. Щели между брёвнами были заткнуты мхом. Сквозь мох светились две дыры; я ткнул зонтом в мох, и конец зонта пробил дыру насквозь.
— Не холодно ли вам тут зимой, что в стенах светятся дыры?
— Нет,— говорит хозяин,— мы на зиму затыкаем дыры мхом, и в хате очень тепло.
Хижа внутри тёмная, не побелённая, невесёлая. Только оживляют хижу белая печь с дымоходом да груба, поставленные совсем так, как у наших крестьян.
Обстановка этой хаты совсем украинская: у порога печь и мисник; дальше одна лавка, стол, полка, два католических немецких образа на бумаге. На миснике поливяные миски, деревянные ложки. Пол земляной, нечистый и неровный. В хиже неопрятно, темно и неприветливо. Дым выходит через дымоход в сени или в мельницу на чердак.
Хозяин начал рассказывать о Венгрии, о своих странствиях по Венгрии, начал называть все вещи в хиже по-мадьярски. Зазвенела тоскливая, выразительная, грубая, но громкая мадьярская речь. Однако в хозяине не осталось и следа солдатчины. Передо мной стоял старый мужик в красивой рубахе до пояса и в суконных мужицких холоснях. Я рассказал, что в наших мельницах берут вдвое большую меру за помол, и это подбило молодого мельника странствовать на Украину, в Киев. Добрые люди расспрашивали меня о Киеве. Я торопился и, попрощавшись с ними, повернул к Дунайцу, но не хотелось мне бить ноги по камням в узком русле Лесного Потока. Я напрямик направился через гору, или, лучше сказать, через переднюю террасу высокой горы Голицы, что стояла сбоку. Она вся покрыта хвойным густым и старым лесом. Гора крутая, как стена. Эта гора так же принадлежит к имению епископа Пряшевского.
Взобрались мы на ту террасу за каменной пирамидой. Я остановился и не мог отвести глаз от дивной горной картины на Пьенины. Чтобы взглянуть на эту одну картину, стоило было приехать в Карпаты.
Горы стоят вокруг амфитеатром и очень похожи на Альпы. На востоке стоит гладкая каменная стена, за ней поднимается вдвое более высокая каменная стена за Лесным Потоком. Все зубцы, все вершины пирамидальных скал ясно вырисовываются на небе, словно какая-то великанская крепость арабского стиля. Эта сторона картины дикая, печальная. Напротив этих скал за Дунайцем над самым берегом выступает одним боком роскошная Соколица.