Старая Маруся таки догадалась и вынесла сито с варениками в сени, прежде прикрыв сенную дверь, чтобы там их не похватал лакомый до этого Сирко.
— Прячьте, прячьте, мама, вареники, да подальше от такого горшкодера, как я; или лучше отдайте их мне на хранение. А я все-таки скоро к вам старостов пришлю. Не хотели отдать за меня дочь, так теперь буду вас самих сватать. А милостивый пан Зануда, коли смилостивится над нами, будет на нашей свадьбе за музыку: будет нам подыгрывать, а мы будем тропака выбивать да казачка танцевать. Пан Зануда заиграет вот так!
Иван схватил рубель и скалку и начал подыгрывать. Он перебирал пальцами по скалке, будто по скрипичным струнам, дергал рубелем, словно смычком по настоящей скрипке; крутил головой, вертел глазами, да еще и ногами пританцовывал, и все смотрел на Зануду.
Зануда понял эту шутку и насмешки, рассердился, отвернул голову и почему-то стал смотреть на образа. Он играл на скрипке, но так плохо, что в селе смеялись над Занудиной скрипкой прямо ему в глаза.
— Ти-ли-ли-ли, тром-бом-бом! — наигрывал Иван, стоя прямо напротив Зануды и оскалив свои мелкие белые зубы.
— Тьфу, тьфу! Совсем нескладная вещь эта комедия, да еще в хате почтенного головы, — сказал Зануда и совсем надулся, как индюк.
— Вот я вам и сыграл, но этим не разживусь: вы меня за это угостите в благодарность, — сказал Иван хозяину.
Хозяин был весел и уже навеселе. Он хохотал, глядя на Ивановы штуки, и все наливал чарки гостям. Дьяки хлестали водку вовсю. Они почти каждый день были пьяны, но никогда не пили за свои деньги: как-то умудрялись подвести какого-нибудь мужика и подбить так, что он ставил им в шинке магарыч за свои деньги.
— Хватит уже, Иван, шутить, — сказал голова, — давайте еще о деле говорить. К примеру сказать, старый голова распустил село, а больше всего потакал парубкам да девчатам. Парубки всю ночь гоняют по селу, словно борзые, всюду шатаются по досвиткам, сидят в засаде да подстерегают девушек. У меня село чтобы ни гу-гу! Как настанет вечер, чтобы у меня на селе и собаки не гавкали, чтобы все сразу ложились спать и всюду гасили свет! А то девки визжат, верещат до самого света на улице, а парубки делают честным людям напасть.
— В холодную их да на работу, — отозвался писарь.
— Конечно, в холодную на ночь запроторим этих провинившихся, а днем пусть дороги раскапывают, — сказал Клим.
— Вот старый голова снял плату с вдовьих огородов. Пусть и вдовы платят. Пусть платит и старая Прохориха со своим дурным Уласом.
— Конечно, пусть платит! Чего там смотреть Уласу в зубы? Взял богатую жену, так пусть и платит, — сказал Клим.
Он, видно, забыл на тот час, что и его теща Маруся ничего не платила за огород.
Тем временем молодицы наварили вареников, поставили на стол, подали миску сметаны. Клим угостил старую Марусю, позвал к столу и Лукину.
Маруся выпила чарку и поблагодарила. Лукина взяла чарку в пальцы, поздоровалась и поставила чарку на стол, даже не прикоснувшись губами к водке. Клим нахмурился. Он заметил, что все в хате были рады и веселы, одна только Лукина ходила как неживая, будто в хате и гостей не было.
"Не любит меня Лукина, даже не рада, что меня выбрали головой. Гм, гм! Ходит, будто три дня не ела. Надулись, напыжилась, будто сердится, — думал Клим, искоса поглядывая на Лукину.— Она еще очень молода: накуплю я для нее дорогих уборов. Молодицы это любят. Как увидит красную запаску да хорошие красные бусы, так и прижмется ко мне, и полюбит. А коли она норовистая, и если это не поможет, то мы и уздечку найдем… О-го-го! На норовы найдутся тоже норовы".
Долго пили и ели гости. Иван хватал вареники ложкой, задирал голову, разевал рот и бросал вареники в рот. Пана Зануду и дьяка зависть брала: они поглядывали на Ивана да и сами торопились, думая:
"Вот ведь вылущит, псяюха, все вареники, и нам мало что останется".
Иван прополаскивал горло водкой и снова, как утка, швырял вареники в пасть и глотал второпях. Зануда ел вареники понемногу, но, испугавшись, что Иван выхватит все подчистую, начал и сам бросать в рот по целому варенику. Зачавкали вареники и в Занудином рту.
— И квакают же вареники, будто утки крякают у вас в горле, пан Зануда! Не хватайте-ка так! "Ком-ком, было бы двум, а вы и сами съели!" — как говорят в поговорке. Ей-богу, уже и вареников маловато в миске, — сказал Иван.
Зануда и словом не отозвался, только молча пыжился.
Уже вволю пьяные гостеньки разошлись. Дьяки едва попали в двери. Иван вышел из хаты и тотчас распоясался. Пан Зануда палкой щупал тропинку, чтобы не наткнуться на плетень. Старая Маруся и сама поплелась домой, вкусно поужинав у богатого зятя. Одна Лукина еще долго не спала, сидела на завалинке и все тяжкие думы думала. Ничто не веселило ее в той богатой хате. На сердце лежала печаль, как осенний туман на влажной земле…
"Боже мой милостивый! Все рады, все веселы. И мать развеселилась, и Клим смеется, и гости чему-то рады, а я бы и рада веселиться, да не могу. Все счастливы, все смеются, только мне слезы подступают к глазам".— И Лукине почему-то захотелось бросить Климову хату, побежать следом за матерью, жить в материнской хате в бедности, куда-нибудь убежать, пойти хоть в свет за глаза, лишь бы только не видеть Клима, где-нибудь спрятаться от него.
"Одной мне, словно, судьба присудила слезы, да печаль, да тоску", — думала Лукина, сидя на завалинке.
Однако не одной Лукине была суждена печаль. В тот вечер Улас Прохоренко долго сидел на завалинке. Ему не хотелось идти в хату, где спала его слабовитая некрасивая Гапка. Сон будто убежал от него. Тесть поставил ему клуню, дал за Гапкой пару волов и корову. Улас нашел супряжичей, спрягался с ними и пахал клочок поля пополам с соседом. Богатый тесть обещал после смерти старой Прохорихи дать ему поле и принять к себе в примаки. Но все это не успокоило его молодой души. Его тянуло на улицу, где пели девушки. Он думал и о Насте, думал и о Лукине. Сердце боролось с любовью.
"Что было, то прошло и уже никогда не вернется", — подумал Улас, махнув рукой. Однако он не пошел спать в хату, лег на завалинке и слушал, как на улице где-то далеконько распевали девушки и парни.
Через неделю после того, в воскресенье, в Каневе была ярмарка. Клим Хаврусь поехал на ярмарку, положив в кошелек немало денег. Под вечер он вернулся домой, уже немного выпив. Лукина сидела у края стола. Дети играли в хате с котятами.
— Добрый вечер, Лукина! Отпирай-ка сундук да, на, прячь гостинцы. Вот смотри, чего я тебе накупил! — крикнул Клим, переступая порог.
Клим вынул из-за пазухи кусок красной шерстяной материи с черными цветочками на керсетку и подал Лукине. Лукина взяла материю в руки, посмотрела и, даже не развернув, положила на стол.
— А это тебе красные сапожки сапьянцы! — крикнул Клим, развязал платок, взял сапожки в руку и поднял их чуть не под потолок.— Смотри, аж горят, как жар!
Лукина подняла грустные глаза и взглянула на сапожки. Очевидно, ей было все равно до сапожек.
Глаза у нее не повеселели. Клим поставил сапожки на лавку.
— Это еще не все! Погоди! — крикнул Клим. Он закатил полу, полез в карман и вытащил что-то, завязанное в платочке, а Лукина даже не смотрела на Клима.
Клим развязал платочек, вытянул за завязки красные, хорошие, толстые бусы и брякнул семью низками почти перед самыми глазами Лукины. Бусы были крупные и засияли, как пучок красных цветов.
Лукина взглянула на бусы и невольно впилась в них глазами. На щеках у нее вспыхнул румянец. — На, сердце, носи на здоровье, да люби меня, да уважай, как я тебя уважаю, да не грусти.
Клим подал Лукине бусы. Лукина не знала, брать бусы или нет. Уже сама рука как-то потянулась к красным низкам, уже зашевелились пальцы… Однако Лукина только смотрела и не брала бус. Клим держал бусы и смотрел Лукине в глаза. Его поднятая рука задрожала.
— На, сердце, бусы да носи на здоровье, — сказал Клим.
— Не надо мне твоих бус, — тихо отозвалась Лукина, и ее румянец неожиданно исчез, будто лепестки розы опали на землю.
— Почему же не надо? Возьми да надень, а я посмотрю на тебя, к лицу ли тебе, — сказал Клим мягким, льстивым голосом, и по его щекам побежали вдоль и поперек морщины.
— Не буду я носить твоих бус, — снова отозвалась Лукина, будто где-то за стеной.
— Да надень же!
Лукина молчала, подперев голову ладонью.
Проворный Клим развязал завязки, накинул Лукине бусы на шею и завязал. Его пальцы щекотали Лукину по шее. Она чувствовала, что отвращение пронизало все ее тело. Клим сделал это так быстро, что Лукина и опомниться не успела. Он отошел и взглянул издали на Лукину. Лукина покраснела и сидела, красивая и свежая, как полная роза.
Клим захохотал, обнял Лукину и горячо чмокнул ее в щеку.
Лукина оттолкнула его в беспамятстве как-то обеими ладонями. От отвращения она вздрогнула, будто по ней поползли жабы и гадюки.
— Прочь, гадкий! Отцепись от меня! И не вешай на меня своих бус, и не целуй меня, потому что мне противно. Не буду я носить и твоих красных сапожек…
— А это почему? Может, надумала в черницы, в Ржищевский монастырь? — сказал Клим.
— Хоть бы и в монастырь. Там мне будет легче, — сказала Лукина и тяжело-тяжело вздохнула.
Лукине хотелось убежать от Клима куда-нибудь далеко-далеко, то ли в монастырь, то ли в степи, пойти куда глаза глядят, лишь бы только не смотреть на него. Его гостинцы только раздражали Лукину.
— Давай же ужинать, потому что я есть хочу! — крикнул Клим уже сердито.
Лукина поставила на стол ужин. Ужин был невкусный.
— Иди же садись со мной ужинать! — крикнул Клим, уже обиженный.Лукина сидела на лавке и даже не взглянула на Клима.
— Чего ты скривилась, как среда на пятницу? Куда же, мол, какая пава! Я тебя брал в черной запаске, а теперь ходишь, как панна, в шерстяных юбках да платках. Слышишь?
Лукина смотрела на печь и снова не взглянула на Клима.
— Тебе что, уши заложило, что ли? Как расприндилась! Я ей накупил таких гостинцев, каких и на попадьях не густо, а она нос воротит. Иди садись ужинать! — крикнул Клим уже исступленно и поднялся с места. Он держал в руке ложку и хотел швырнуть ею в Лукину.
Лукина вскочила с места, вышла во двор и села на завалинке. Клим поужинал с детьми. Дети легли спать вповалку на полу. На дворе уже стемнело.