I
Была весна. Солнце заливало золотым светом местечко Степанцы. Местечко тянулось на несколько вёрст вдоль реки Росавы. Горы за горами, крутые и обрывистые, словно взявшись за руки, тянулись далеко-далеко к Каневу над рекой и тонули в тумане. Под горами зеленела широкая полоса молодого камыша, будто расстеленный длинный и широкий кусок зелёного сукна. В камышах серебряной лентой белела Росава. За камышами, на просторной долине, тянулись два ряда больших белых хат с садами, огородами и левадами. Посреди села блестел широкий пруд, чернела длинная плотина. Над прудом, под самыми горами, белела церковь с пятью куполами. Кресты на церкви горели, словно отлитые из чистого золота.
Было воскресенье. На дворе стояла тишина. Небо дышало весенним теплом. Золотое марево дрожало над горами, над камышами, над зелёным выгоном. Около церкви, на выгоне, девушки играли в перепёлок, взявшись за руки и распевая веснянки. Парни стояли в стороне кучками и смотрели на девушек. Под вербами сидели и разговаривали молодицы, сновали дети.
К девушкам приближался Иван Радивиловский. Это был невысокий парень, в синем жупане, в чёрном картузе. Круглое лицо улыбалось и было такое весёлое, будто он за всю жизнь и горя не знавал. Чёрные блестящие глаза словно бегали по белкам. Иван служил у благочинного рассыльным, или "возным", а заодно и погонщиком. Он был сыном пономаря, учился всего один год в бурсе, и его неожиданно оттуда выгнали за то, что однажды он выкинул штуку в классе: насыпал кислых яблочек на пол, а смотритель вошёл в класс, наступил на них, поскользнулся и полетел вверх тормашками. Ивана выгнали. Он поступил на службу в Степанцах к благочинному. В селе среди молодёжи его считали то ли паничем, то ли простым парнем. Девушки принимали его за парня, потому что он держался с ними, как парень. Весёлый и шутник, он задирал девушек, шутил с молодицами, с мужчинами, никого не обходил, над всеми смеялся. На него уже никто и не сердился за его порой очень колкие шутки. В Степанцах все хорошо его знали. Девушек он забавлял своими выдумками и прибаутками: потому они и тянулись к нему.
Иван подбежал к девушкам. Девушки разбились на две группы, уселись в два ряда и играли в жельмана. Иван подошёл к ним и крикнул на весь выгон:
— Цып, цып, цып, мои цыпляточки! Цюррр, цюру, цюру, цюрр! сюда, к просу!
Он поднял щепоть вверх и будто сыпал просо, как сыплют его цыплятам.
Девушки захохотали. Иван подошёл ближе, снова причудливо зацюркал и показывал, будто рассыпает по земле перед ними горсть проса. Девушки смеялись так, что за бока хватались. Парни только улыбались, играя в гилки.
— Девчата! вон бешеный Иван пришёл!.. Иван! а ну-ка иди играть с нами в хрещика! — крикнул кто-то из девичьей толпы…
— Да я ведь девушек боюсь! Ещё покусают! — крикнул Иван.
— Вот ещё! разве мы такие зубастые? — отозвалась одна некрасивая девушка, Олена.
— Все девушки зубастые, только ты уже стала беззубая... ты сердечко моё, моя лебёдушка, перепёлочка, горлинка, моя ГУСОЧКА, моя уточка! Как же я тебя люблю! — крикнул Иван и, сложив руки крестом, стукнул себя в грудь так, что аж загудело. Голова его задралась вверх; белые зубы блеснули на солнце. Он так тряс головой перед самым Олениным лицом, что картуз свалился с головы.
Некрасивая Олена расхохоталась и ударила Ивана по плечу. Иван присел, зашипел, а потом давай реветь так ловко и чудно, что все просто валились со смеху.
— Ну и любят же меня девушки! За девичьими кулаками и света белого не вижу. Погоди же ты, Олена! Ты египетская корова, ты райская птица, что цыплят хватает!..
— А кто же ты такой? — крикнули девушки хором.
— Я?.. — Иван приставил палец ко лбу. — Я кисть отставной мазницы! А которая из вас, девушки, пойдёт за меня замуж? — крикнул Иван и запел:
Семь дней конопли,
А ячменя три дня;
Кто пойдёт за меня,
Тому нищета родня.
— Эта плохая! Спой другую, получше! — крикнули девушки.
— Ну, тогда эту:
Омелга, макогон, кобыльи губы;
Поцелуемся в губы.
Иван шутил, пел, дразнился с девушками. Девушки перестали играть в веснянки и слушали его болтовню, заливаясь смехом.
На выгон выбежала Лукина Качуровна, высокая белокурая девушка, с полными румяными щеками, с тёмными, блестящими, карими глазами. Она стала между девушками, молча щёлкала семечки и даже не взглянула на Ивана.
— Почему же ты, Лукина, не поздоровалась со мной и даже не смотришь на меня? — окликнул её Иван.
— Потому что я тебя и не заметила, — отозвалась Лукина, всё так же не глядя на него и посматривая на парней.
— Девушки! — крикнул Иван. — Которая на меня не смотрит, та меня и любит.
Лукина улыбнулась и нехотя взглянула на Ивана.
— Ага! вот и посмотрела на меня! Улас! добрый день тебе! Иди сюда да защити меня от этого воронья, а то, чего доброго, заклюёт оно меня до смерти! — обратился Иван к одному смуглому высокому парню в серой шапке. Улас Прохоренко, Иванов приятель, подошёл к девушкам. Лукина вспыхнула. Улас был смуглый, почти чёрный, но за его длинные ровные чёрные брови, карие глаза и тёмно-красные губы девушки липли к нему, как пчёлы к мёду. Иван говорил с Лукиной, а она искоса поглядывала на Уласа.
— Улас! А какая девушка самая красивая? Правда: Наш-аз-На, слово-твердо-я?
— Нет, — отозвался Улас. — Самая красивая: Люди-ук-Лу, како-еры-ки, наш-аз-на.
Улас учился в школе у дьяка и был грамотный. С Иваном при девушках он всегда говорил по складам, чтобы девушки не знали, о чём они разговаривают.
Это очень раздражало девушек, а ещё больше разжигало их любопытство: они были уверены, что приятели непременно говорят о них, да ещё и что-то очень интересное.
— Улас! а которую ты больше всех любишь? Наш-аз-На или Он-люди-есть-ле? Или какую другую?
— Люди-ук-Лу! — крикнул Улас.
Иван прикусил язык, потому что та "Люди-ук-Лу" и ему нравилась больше всех девушек. Девушкам страшно хотелось узнать, которая же из них та "Люди-ук-Лу".
Тем временем от церкви шли на выгон два мужчины, остановились и стали смотреть, как девушки играли в игры. Один был вдовец, Клим Хаврусь, уже седоватый мужчина, высокий, сухощавый и немного бледный; другой — тоже высокий, сухой телом, носатый и уже немолодой — был шляхтич православной веры, Иван Зануда. На нём был дешёвый покупной сюртук и засаленный суконный картуз.
— Пан Зануда! — сказал вдовец.
— А, кум! — цмакнул Зануда. — Занудов же, а не Зануда; мой отец, царство ему небесное, служил при царе Павле бригадиром и писался Занудов.
— Да по мне, пусть уже будет Занудов. Пан Занудов, а давайте станем да немного поглядим на девушек!
— А что? может, к вдовцу подступает? — отозвался Зануда. — Да ты ведь, Клим, ещё нестарый человек: можно и на карие глаза засмотреться. Ох, кабы поскорее умерла моя Санька, я бы себе такие карие глаза выбрал, что ну!
Зануда не любил своей глазастой, вялой и болезненной Саньки и был бы рад поскорее от неё избавиться.
— А ну, пан Занудов, которую бы вы себе приглядели... если бы так, не дай бог, сатана к вам подступил да искушал, как вот ко мне подступает? — промолвил Клим.
— А разве к вам подступает?.. — спросил Зануда. — Как по мне, так я бы приглядел себе Лукину; как взгляну на эту краснолицую девушку... ту, что украсила голову барвинком...
— Ого, пан Зануда! как я вижу, вы знаете, где раки зимуют! — крикнул Клим.
— Да не Зануда же! Вот ведь какой ты, кум, непамятливый! Сто раз говорил, а ты будто память на ярмарке в Корсуне потерял. Уж если бы мне на сахарном заводе голову заморочило, тогда было бы не диво, потому что у меня работы — некогда и вверх взглянуть: вот привезут на завод десять саженей дров, а ты считай да записывай, считай да записывай. Только запишешь, опять везут двадцать саженей, а ты снова считай да считай, записывай да записывай… Тут не диво, что у меня порой весь свет кругом идёт. Это совсем не то, что мужик цепом машет! Тут много рассуждения надо, тут головой хорошо крутить надо!
— Да уж что и говорить! Может, оно и так, только будь по мне, я бы лучше согласился головой над бумагой крутить, чем цепом махать да рипицей и капицей беспрестанно скрипеть, — сказал кум Хаврусь и показал, как люди машут цепом.
Хаврусь был проворный, живой, говорил быстро и мелко, будто горохом сыпал, и, рассказывая что-нибудь, махал руками, показывал, вертел головой во все стороны, вращал глазами и даже шевелил бровями и усами. По его лбу и щекам во время разговора бегали морщины, словно волна по воде, когда на неё налетит ветер.
Девушки начали играть в ящера. Они взялись за руки, закружились кругом. А посреди круга сидела Лукина: она была ящером. Девушки пели:
Сиди, сиди, ящер, в гороховом венке, Бери себе жену, как перепёлку в руке! Завтра умрёшь, пропадёшь, Кого поймаешь — обдерёшь!
Лукина хватала девушек одну за другой за свитки. Девушки снимали свитки, и ящер складывал одежду под себя. Обобрав всех девушек, связав их свитки и керсетки поясом, Лукина бросилась бежать. Девушки побежали догонять. Мимо Хавруся и Занудова они словно ласточки пронеслись, а впереди всех бежала Лукина, красная, как калина.
— Смотри-ка, смотри, кум Клим! девушка как писанка! Я бы на твоём месте времени не терял, а то какой-нибудь парень так и схватит её, как коршун цыплёнка, что и оглянуться не успеешь, — сказал Зануда.
— Правду вы говорите, кум. Да пойдёт ли она за меня? — промолвил Клим.
— Ого-го-го! За тебя да не пойдёт! Другая, может, и вряд ли пошла бы на готовую семью, потому что бог благословил тебя аж четырьмя мальцами. А Лукина пойдёт, потому что мать её бедная, поля не имеет, а с клочка огорода не проживёт.
— Что правда, то правда. Старая аж подпрыгнула бы, если бы я посватал Лукину.
Хаврусь поднял обе руки вверх да ещё и колени согнул, будто готов был подпрыгнуть.
— Да и молодая недолго будет спорить, — сказал Зануда. — Ты, кум, казак хоть куда! У тебя слово, как сверло; язык, как бритва; и заморгаешь ты её бровями, заговоришь её, как ворожка. Да и годы твои ещё не бог весть какие.
— О, ещё, слава богу, крепко держусь на ногах; были бы хорошие музыки, так и козачка бы отплясал, — сказал Хаврусь. — Знаете что, пан Зануда?..
— Овва... овва, кум! Никак не привыкнешь!
— То есть, видите ли, пан Занудов! Вы спросите старую, так, невзначай, а я подступлю к молодой, так, знаете, по-парубоцки, гм... скоком да боком, будто случайно да ненароком...
Клим шевельнул усом. Брови у него поехали по лбу вверх, одна губа и щека съехали набок.
— То есть в сваты, что ли? Так и хорошо! Ого-го-го! Ещё до осени сватов зашлём, — сказал Зануда. — Как пан Занудов поворожит, так и заворожит.