Клим долго сидел на лавке и задумался. Ему впервые пришла в голову мысль, что он не будет счастлив с Лукиной, что Лукина его не любит, даже ненавидит.
"Вот тебе и накупил гостинцев! Теперь хоть сам носи красные сапоги да бусы!"
В хате уже стемнело. Лукина все сидела во дворе и смотрела на тот уголок, где река заворачивала, где в прибрежье мерещилась на фоне отблеска на западе усадьба ее матери, где виднелись высокие вербы и тополя, таявшие в красноватой дымке. Небо тлело на западе, как весной. Густые звезды высыпали на темно-синем небе.
"Была одна весна красная на моем веку, да уже другой такой не будет… Весна моя пышная, какая же ты была прекрасная для меня, молодой! Ты быстро минула, словно цветок отцвел!" — думала Лукина, глядя на тополь и на высокие вербы, что маячили в материнском огороде.
"Вон тот тополь на берегу, а под тополем калина, где я любилась, где он клялся век меня любить. Клялся, да взял другую. А я его и теперь люблю… люблю… Боже мой! Неужели я его и до сих пор люблю? Я его ненавидела, была готова задушить своими руками, как гадину…"
Любовь вспыхнула в Лукинином сердце, словно искра, что тлела и теплилась в пепле.
Лукина поднялась с завалинки и схватилась руками за сердце. Она вспомнила ту ночь, когда стояла с Уласом под калиной.
"Люблю его и теперь, и за него отдала бы все на свете! И тогда была такая тихая ночь, и тогда так ясно сияли звезды, как и теперь. Ночь моя тихая! звезды мои ясные! отчего же моя доля несчастная? Тогда звезды не давали мне спать всю ночь. Почему та ночь не длилась вечно? Зачем тогда взошло солнце? А теперь мне навеки свет завязан. Уже тропинка к моему счастью навеки, навеки терном заросла…"
Клим долго сидел в хате и ждал Лукину. Лукина не шла. Клим вышел во двор.
— Лукина, иди спать! Чего ты тут сидишь во дворе? Может, ждешь к себе какого-нибудь лентяя? — крикнул Клим с порога.
— Не жду я никого, разве что своей смерти, — отозвалась Лукина.
— Может, ты вот ждешь своего Уласа? Не жди, потому что он там ухаживает за своей гнилой Гапкой. Иди спать да прижимайся-ка ко мне…
— К тебе, гнилому? Не пойду. Не мозоль мне глаза Уласом. Я его ненавижу.
— Иди, а то бить буду! — крикнул Клим исступленно.
— А вот и не дождешься, поганый! Меня и мать никогда не била.
— Мать не била, так, может, бил твой любовник, разбойник Улас!
— Я Уласа ненавижу. Из-за него случилось все мое горе!
— Иди в хату, говорю тебе! — крикнул Клим, как безумный.
Клим подскочил к Лукине и толкнул ее. Лукина крикнула и бросилась бежать за ворота. Клим погнался за ней, но не догнал. Лукина бежала, как неприкаянная.
— Враг! Из-за тебя я терплю и буду терпеть муку весь век. Ты, Улас, погубил мое счастье! — говорила громко Лукина и побежала к Уласовой хате. Она будто обезумела, совсем потеряла рассудок. Она слышала, что сзади за ней гнался Клим. Вот-вот уже мерещится материнская хата, а там дальше чернеет Уласова хата, чернеет у дороги загорода, хлевец. Лукина вбежала в хату к матери, схватила на полке спички и, не сказав матери "добрый вечер", выбежала из хаты. Мать почуяла какую-то беду и бросилась за ней следом, вдогонку. Лукина прибежала к Уласову двору, выдернула из хлевца, из загаты, горсть потерти и мерви, чиркнула спичкой и подожгла солому. Потерть вспыхнула, как сухая пакля, и осветила всю усадьбу Прохоренко. Только она бросила огонь в загату, из-за плетня выскочил Улас и кинулся гасить огонь, накрыв его свитой и подняв шум. Залаяли собаки. Улас поднял крик. Сбежались люди с угла. Прибежал и Клим, прибежала и старая Маруся. Улас поймал Лукину и крепко держал за руки. Люди бросились гасить огонь, сыпали на загату землю. Уласова жена и старая Прохориха выбежали из хаты и подняли крик. Один сосед вылил ведро воды и в один миг залил огонь.
— Что здесь творится? Кто поджег загату? — крикнул Клим.— Это, наверно, те висельники-парубки? Вот я их! В холодную на ночь!
— Это твоя жена хотела меня спалить; точно она, потому что я поймал ее на горячем деле, — отозвался Улас.
Клим от изумления стал как столб. Маруся заголосила. Лукина стояла бледная как смерть и даже не вырывалась из цепких и крепких, как клещи, Уласовых рук.
— Ой боже мой! боже мой! Это, видно, на нее опять нашло, потому что на нее временами находит. Что ты, дочка, такое натворила? — голосила старая Маруся.
— Хотела спалить Уласа, чтобы он живьем сгорел с этими желваками, — сказала твердым голосом ожесточенная Лукина.
— Бешеная, безумная, неразумная, опомнись! — говорил Клим, подходя к Лукине.
— Хотела спалить моего заклятого врага; потому что и я заклятая; а потом сожгла бы когда-нибудь и тебя, чтобы мне не маяться и не тосковать в твоей хате, — сказала Лукина Климу, осатанев.
Люди только крестились, глядя на Лукину.
— Она потеряла разум, обезумела, — загомонили молодицы.— Ой боже наш милостивый, что это случилось с молодицей!
— Вяжите ей руки, посадить в холодную! — кричали мужчины.
— Бери, голова, да сам посади свою жену в холодную! — насмешливо отозвался Улас.
Лукине хотели связать руки. Она вырывалась и не давалась.— Не вяжите меня. Я и сама пойду в тюрьму. Мне теперь и смерть не страшна. Свет мне немил. Почему вы, мама, не отвели меня к реке да не утопили перед венчанием? — сказала Лукина матери.— Все это несчастье пошло от вас, мама!
Лукину отвели в волость и заперли в холодной. На другой день ее отвезли в Канев и бросили в тюрьму.
Три месяца просидела Лукина в тюрьме. Клим часто ездил в Канев, навещал ее. Приехал суд. На суде Лукина по чистой правде рассказала все дело, как оно было: как Улас бросил ее, как мать и брат принудили ее выйти замуж за старого богача из-за поля и из-за его зажиточности.
Лукину освободили из тюрьмы и выпустили на волю: суд постановил, что Лукина невиновна.
Уже снег укрыл землю, когда Лукина вернулась к Климу, страшная с виду, измученная, бледная и худая как смерть. Клим взял к себе в хату старую Марусю. Маруся присматривала за детьми и вела порядок в хате; Лукина ничего не делала, ни во что не вмешивалась. Она ходила как неживая. У нее будто замерло сердце, замерла душа…
Старая Маруся Качуриха женила своего Захарка, а сама навсегда перешла жить к Лукине. Сам Клим просил ее жить у него, вести порядок в хозяйстве и присматривать за Лукиной.
Настала Филипповка. Один день с дождем, другой с мокрым снегом. Густые туманы покрыли мокрую, черную землю, как тяжелые думы несчастную голову. Ряды гор чернели в тумане, словно черные, обпаленные дымом хаты после пожара. Настали печальные, долгие вечера. Старая Маруся садилась прясть, Лукина брала веретено в руки, а мочка не прялась, потому что нитка не вилась… Черные думы окутывали молодую Лукину: одна дума печальная, а другая еще печальнее. Лукина предалась горю, впала в тоску."Как сон, минула красная весна моего века, и лета у меня не было. Словно уже старость взяла меня, как холодный туман землю. Зачем мне богатство, если меня ничто не радует, если мою душу давит словно тяжелый камень?" — думала Лукина, то вытягивая нитку, то положив руку с початком на колено.
Лукина передумала весь свой недолгий век, все свои радости, свои ухаживания и любовь, свои гулянья на улице, те звездные ночи с пением соловьев, — и все это не грело ее сердца, не радовало… Перед ее глазами все будто расстилалась какая-то черная ночь без просвета, длинная дорога в степи; кругом тишина, мгла… туман… а там далеко в черном небе пылает пожар, дым летит под облака… ей слышится звон, что бьет в набат…
Люди бегают, залитые кровавым светом, как обезумевшие… А вот перед ее глазами отворились двери тюрьмы; она вошла в тюрьму, и черная ночь обхватила ее кругом, легла на душу… Всюду черно, и темно, и тяжко, как в могиле…
Дети уснули. Заснул и Клим. В хате стало тихо и мертво, а Лукина все сидела, положив руки на колени.
— Лукина, отчего же ты не прядешь? О чем ты все думаешь? — спрашивала мать дочь.
— Эх, мама! Зачем мне все это сдалось? — тихо отозвалась Лукина.
— Ты бы лучше молилась богу да не думала, — говорила мать.
— Мама моя! Если бы вы знали, как тяжело на сердце, какая печаль налегает на мою душу… Эх!
Лукина только махнула рукой.
— Молись, дочка, богу! Может, господь смилуется над тобой и пошлет тебе счастье-долю. Ты еще молода: все забудешь, — говорила мать.
— Уже я, мама, и молилась, да не спадает тяжелый камень с моей души. Пропащая я навеки!
— Молись же, дочка, богу. Пора ложиться спать, — говорила мать, — может, заспишь свое горе.
— Не засплю и не запью своего горя, — ответила Лукина.
Мать встала, взяла у Лукины гребень и веретено. Лукина, словно малое дитя, встав с донца, стала перед образами и молилась вместе с матерью, погасив свет. Лукина засыпала тяжелым сном, а перед ее глазами все чернела страшная ночь, краснело пламя, бегали люди, освещенные красным светом. И все это исчезало, пропадало, словно тонуло во тьме, то снова возникало из памяти.
После Рождества Клим заметил, что Лукина будто оживилась: и ходит как-то живее, и говорит будто веселее, иногда побежит к соседкам, охотно побеседует с матерью.
"Может, она все-таки обживется в моей хате", — подумал Клим.
Но он начал замечать, что из бутылок кто-то понемногу выпивает водку. Сперва он думал, что старая теща украдкой опрокидывает себе по чарке. Но однажды он неожиданно вскочил в чулан. Лукина держала в руках бутыль и хлестала водку взахлеб прямо из бутыли. Клим забрал себе ключи от чулана.
С того времени Лукина начала бегать в корчму и напропалую пить на мужнино добро. Каждый божий день Лукина сидела в корчме, где-то бродила по людям и только под вечер возвращалась пьяненькая да веселенькая домой.
Клим молчал и терпел. Но за одну эту зиму он поседел, как старый дед. Лукина в корчме однажды как-то столкнулась с Уласом. Улас убегал от своей жены и так же искал облегчения в корчме. Он начал снова приставать к Лукине. Лукина долго с ним не говорила, не смотрела и от него отстранялась, пока была трезва, но, выпив полкварты, начинала с ним разговаривать.
— Враг мой! Почему ты не стал со мной под венец? Зачем ты меня так обидел, загубил мой век? Из-за тебя я теперь пропащая, — говорила Лукина Уласу, выпивая с ним по чарке.
— Не укоряй меня горькими словами. Мое сердце быстро любит, быстро и остывает. Я и сам теперь пропащий, — говорил Улас.— Я брал не жену, а ее поле, потому что мы с матерью люди бедные. А теперь моя жена стала калекой: у нее свело одну руку так, что она не поднимет ее вверх, чтобы повязать голову платком.