Он только видел перед собой Ольгу, только чувствовал её в своих руках, и всё будто летел, словно в Дантовом [66] танце блаженных душ на небе. Он был счастлив, что держал её в своих руках, что её дыхание обвевало его лицо, что её глаза так близко заглядывали в его глаза. Ему захотелось, чтобы не было и конца этому танцу.
От радости Радюк вспомнил о Катерине, вспомнил, как она одна сидела где-то в уголке, быстро побежал к ней и пригласил на танец. Катерина вся просияла; её лицо словно осветилось каким-то светом. Некрасивый вид похорошел от надежды, в глазах откуда-то взялся блеск, её душа взглянула через бедные на красоту глаза и влила в них будто искорку огня. И
Ольга танцевала больше всех. Её приглашали очень часто, будто передавали из рук в руки. Радюк просил её не танцевать так много.
— Когда же надо! Когда же непременно надо! — говорила ему Ольга. — Один тому бывает час! Надо нагуляться, надо натанцеваться. Разве я мало насиделась в том институте? По крайней мере будет что вспоминать о своей молодости.
И Ольга снова шла в танец с самим же Радюком, который за минуту перед тем так наставлял Ольгу!
Оркестр умолк сразу, словно на нём разом порвались все струны. Ольга упала на стул и махала на себя платочком. Петербургский офицер начал с ней разговаривать, но она так тяжело дышала, что не могла ему и слова ответить. Ему пришлось отступить от неё.
Ольга отдохнула, кивнула рукой Радюку и пошла с ним ходить за колоннами, вокруг залы.
В тени колонн Ольга смотрела на чудесное Радюково лицо. Её глаза стали блестеть будто лучами, и Радюк любовался этими лучами. Ему так захотелось сказать тот комплимент, который он недавно слышал: что, если бы он имел возможность, поставил бы среди залы трон и посадил бы на том троне Ольгу не только как прекраснейшую царицу всех балов! Но он этого не сказал. Его разговор перешёл на поэзию; он сыпал поэтическими словами и мыслями и, вспоминая, как Ольга пела украинскую песню, тихонечко запел: "Ой, полечу, полечу — добывать долю".
Ещё тише, будто украдкой, Ольга протянула дальше голосом и словами ту же самую песню.
— Правда ли, Павел Антонович, как весело жить на свете счастливым людям! — сказала Ольга.
— Даже весело жить и несчастным! Жизнь сама по себе, уже тем, что она жизнь, имеет в себе большую прелесть, большое счастье. Помните ли вы пышные Шевченковы слова?
О боже мой милый!
Тяжело жить на свете, а хочется жить;
Хочется смотреть, как солнышко сияет,
Хочется послушать, как море заиграет.
Как птичка щебечет, байрак гомонит.
Или чернобровая в роще запоёт...
О боже мой милый, как весело жить! [67]
Ольга душой поняла поэзию этих слов и задумалась. Она уразумела, что жизнь сама в себе, тем, что она жизнь под синим небом, имеет в себе много счастья для человека, да ещё и молодого.
— Если бы вы побывали в селе, вы бы увидели и услышали, как молодые девушки в горячую жатву работают целый день; а как придут домой вечером, так сейчас идут на улицу и поют там до полуночи, словно птички, словно соловьи в саду, подавая весть молодым парням о своей любви. И порой соловьи замолкнут в садах, а девушки всё поют да поют.
Радюк этими словами задел в своём сердце самую тонкую, самую отзывчивую струну: струну народной поэзии, и его разбуженная душа словно заиграла и зазвенела. Его любимые идеи слились с лучистыми Ольгиными глазами, его любовь к Ольге слилась в один поток с любовью к родному краю. Всё это высоко подняло и направило его душу. Радюк начал думать вслух, полагая, что Ольга согласится с его думами. Он начал вспоминать свои Журбаны, свои родные степи, песни своего народа, начал рисовать картины сельской жизни. Он посмотрел на Ольгу. Ольга уже его не слушала. Она была горожанка и институтка и его мечтаний и сельских картин не понимала.
Ольга легонько зевнула прямо в лицо Радюку. Этот разговор, это поэтическое вдохновение народной поэзией показались ей такими чужими, такими непонятными! Ей показалось, что из весёлой тёплой залы её кто-то вывел на мороз в одном тоненьком бальном наряде... Её брала скука от этой поэзии.
— Не устали ли вы? Сядем вот здесь и отдохнём, — сказал Радюк, думая, что Ольга зевнула от усталости.
— Сядем! — сказала Ольга. — Чьи это такие поэтические стихи вы прочитали? — спросила она просто так, лишь бы что-нибудь сказать.
— Это стихи нашего Кобзаря, Шевченко, если читали или слышали.
— Кажется, что-то слышала... Кажется, иногда папа вспоминает это имя. Но, сказать по правде, сама не читала...
— Неужели не читали? — спросил Радюк.
— Не читала, потому что у нас в институте я о таком поэте и слова не слышала. У нас рассказывали о всяких поэтах, и русских, и немецких, а о Шевченко я и слова не слышала.
Радюк уже заметил, что Ольгу берёт скука. Она ждала от него весёлого разговора, ждала комплиментов. Серьёзная беседа навевала на неё дремоту и скуку. Ольга замолчала и встала.
— Ольга Васильевна! — аж схватил он её за руку, думая удержать её. — Скажите же мне о моём счастье? Помните ли тот вечер, тот незабвенный для меня вечер, когда я сказал вам о своей любви? Посоветовались ли вы со своим сердцем? Скажите, будьте ласкавы, чего мне ждать и на что мне надеяться?
Ольга, кажется, не ожидала так скоро услышать это решительное слово. Она хотела тянуть время и тянуть как можно дальше, а молодого парня брало нетерпение. Ему хотелось закончить дело как можно скорее.
— Вы же хорошо знаете моего отца-философа! Какой же совет он мне даст, когда он больше ничего не знает, только свой кабинет и своих философов? Мне даже не с кем было посоветоваться.
— А ваша мать?
Ольга только махнула рукой.
— Мне остаётся только самой с собой советоваться! Я думала, сказать правду, и всё думаю о вас, и люблю вас, как и любила. Но всё-таки ни на чём не остановилась. И не решила, что касается венчания.
Радюк понял, что Ольга тянет. Он склонил голову и опечалился.
Ольга повернула прямо к середине залы. Радюк пошёл молча следом за ней, ничего не добившись. Ольга молча перешла всю залу, и Радюк прошёл рядом с ней. Оркестр заиграл вальс; пары хлынули со всех сторон и снесли их словно водой на берег. Статный офицер пригласил Ольгу в танец. А Радюк стоял сбоку и смотрел, как кипело в зале, как все вертелись, кружились и всё отталкивали его дальше в сторону.
Ольга прибежала к нему, сама протянула к нему руки, весело заговорила, словно защебетала. Он схватил её и пошёл в танец, снова счастливый тем, что Ольга его любит, как и прежде любила.
После вальса Радюк стал возле колонны, сложил руки и загрустил. А Ольгу снова обступили паничи. Он слышал, как тот же усатый офицер молол комплименты, как Ольга смеялась... Он видел, что Ольге нравятся комплименты и эта толпа парней, их хлопоты и их льстивость.
Де Пурверсе подошла к Ольге и спросила, с кем это она гуляла за колоннами. Ольга назвала Радюка.
— Так это он? Так это тот? — спросила де Пурверсе со значительной миной.
— Может, и тот, — ответила ей Ольга.
— Познакомьте же меня с ним, если это тот! Ой, какой "дуся"! Какой он красивый! Какие вы счастливые! — аж пищала старая панна.
Ольга привела её к Радюку и представила их друг другу.
— Когда он у вас будет? Я бы очень желала, чтобы моя сестра Турман увидела твоего жениха! — сказала старая панна.
— В пятницу он будет у нас. Я была бы очень счастлива, если бы дорогая начальница увидела его, оценила и дала мне совет, — сказала Ольга.
— Хорошо! Непременно приедем в пятницу. И Ольга пригласила к себе Радюка на пятницу.
— Приходите же к нам в пятницу! Да приходите раньше и принесите ту книгу, о которой вы мне недавно вспоминали, — просила Ольга Радюка.
Не дождавшись конца вечера, Радюк попрощался с Ольгой и пошёл домой. Всю дорогу он всё думал об Ольге. Он увидел, что в то время, когда смотрел на Ольгу, на её красивое лицо, он ни о чём не думал и не гадал; был готов отдать свою жизнь за одно её слово. Но когда он оставался наедине, тогда другие мысли приходили ему в голову: он начинал ценить Ольгу как женщину, как своего будущего товарища на целый век. И он должен был признаться, что Ольга очень легкомысленна и будет непоседливой женой, потому что очень любит балы и танцы. Он убедился, что она боялась серьёзной книги и серьёзного разговора, как злого духа, а национальности и народности совсем не понимала. Институт высушил в ней, словно тропическая жара, всё украинское, национальное и сделал её человеком без национальности и вообще без принципов.
"Что-то да есть! Недаром она всё медлит с ответом! Наверное, она сама видит, что я не подхожу под её взгляды, под её вкус. Недаром она убегает от меня, как только я начну говорить что-нибудь толковее комплиментов", — так думал Радюк, идя домой, и очень-очень задумался.
На другой день после бала Ольга всё передумывала, что видела на балу, и кого видела, и каких паничей, и каких дам, и как были одеты эти дамы. Сидя с Катериной вдвоём, она судила всех дам, какие только были на балу, судила их походку, разговор, примечала, как каждая была одета, и показала в этом такую превосходную память, которой можно было бы постигнуть дочиста все мелочи всех наук, какие только есть на свете, если бы только этот её интерес был обращён на что-нибудь более путное. Побеседовав обо всех лентах и букетах, обо всех шпильках и брошках, какие только она видела на других дамах, Ольга начала разговаривать о паничах. Высокий петербургский офицер по своей фигуре, своему умению говорить комплименты больше всего подходил под Ольгин идеал... В его гордом лице было что-то аристократическое. Она вспоминала и Радюка, но его серьёзный разговор, его идеи, которые всё возникали в его речи, так и веяли на неё холодом. Она даже плечами передёрнула, как вспомнила его учёные книги, его учёную беседу.
— Папа! Что это такое национал? — спросила она у отца за чаем.
— А зачем тебе понадобился этот национал или народовец? Не танцевала ли ты вчера такого танца в клубе? Ольга засмеялась, а за ней засмеялись и другие.
— Скажите же! Неужели вы не знаете, что это такое?
— Националы и народовцы — это теперь такие молодые люди, которые говорят украинским языком, хотят, чтобы и жёны, и дети говорили этим языком, хотят слиться с народом... просвещать тёмный народ и поднимать его нравственно и материально.
— Чтобы и жена, и дети говорили тем языком, которым говорит наша кухарка? — спросила Ольга.
— Тем самым языком, которым говорит и наша кухарка, и весь наш народ, — сказал отец.
Ольга аж испугалась, подумав, что Радюк когда-нибудь заставит её и детей говорить тем языком, которым в институте никто не говорил.
— Эти народовцы хотят совсем слиться с народом...