Рассказывала она красиво и с мельчайшими подробностями: и как звонила в звонок у дверей, и как входила в покои, кого застала дома, кого нет, и как застала в комнатах. Рассказала она, у кого что говорилось, кто как был одет. Она рассказывала с таким пылом и красноречием, словно писала языком занимательные газетные фельетоны. Этими почти ежедневными рассказами о визитах, встречах на улице и городских слухах она развлекала свою глуповатую родительницу, которая сидела дома и от скуки только и читала перед образами по пять, а то и по шесть акафистов каждый Божий день. Мать развлекалась дочериными рассказами и очень любила за это свою доню. В разговорах о нарядах, о модах, в рассказах о знакомых, о городских скандалах, о чьих-то ухаживаниях проходили у них дни за днями. Других разговоров у них не было. Люба была болтлива на язык не хуже Меласи, только лепетала не так быстро и не таким крикливым голосом, как Мелася. У нее голос был гораздо мягче и приятнее.
— Вот была со мной оказия у Мальченков! Подумайте себе! Звоню я. Выходит горничная и открывает мне двери. Я разделась и открываю двери в светлицу. Как вдруг глянь! Возле дверей печь до половины развалена. Кахли валяются сплошь на полу у порога. Тут же стоит шайка с глиной и известкой. Каменщики ляпаются, как мазальницы. Всюду насорено, налито. Я сгоряча шурк прямо на эти руины! С размаху да с перепугу чуть не вступила в лужу. Вышел Мальченко и скорее подал мне руку. А я подобрала платье да и перепрыгнула, словно на улице через грязь…
— Вот так неприятность! Не запачкала ли случайно шелковое платье? — отозвалась Таиса Андреевна.
— Когда ходишь с визитами, то сталкиваешься со всякими людьми и со всякой неожиданностью, — лепетала дальше Люба. — А у Куликовских какая оказия со мной случилась… Позвонила я, — мне сразу и открыли. Спрашиваю у лакея: "Дома ли пан и пани?" Говорит: "Дома". Я, не ожидая долго, открываю двери и стремглав в светлицу! А там какой-то тонкий и длинный панок в одной сорочке, с сигарой в зубах, как увидел меня, так как дернет и как прыгнет бежать в двери! Смотрю, — в гостиной мебель не та. Везде беспорядок. Все разбросано. "Что это за диво? — спрашиваю я у лакея. — Это же жилье Куликовских? Их, наверное, нет дома?" — "Да Куликовские накануне перебрались на третий этаж, — говорит лакей, — а сюда перешли Нестеренки".
Мелася расхохоталась. Обе матери улыбнулись.
— А знаете, что Маруся Ключковская уже выходит замуж? Я и жениха застала у них, — лепетала дальше Люба.
— Неужели? — аж крикнули все разом.
— Выходит! Вот скоро и венчаться будут, — сказала Люба.
— Эта курносая и оранжевая лицом выходит замуж? — аж пискнула Мелася и от удивления вытаращила глаза. Ее немного брала зависть, что "оранжевая" Маруся, гораздо моложе ее, успела найти себе жениха.
— Такая мямля! Такая рожа! — крикнула Фекла Афанасьевна.
— Такое пугало и выходит замуж?! Это диво да и только! — тихо отозвалась Таиса Андреевна.
— Такое чучело, которым только воробьев в конопле пугать! — ляпнула осудительная и завистливая Мелася.
— Такая неповоротливая выходит замуж… потому что у нее много денег. Еще и жених у нее недурен, — сказала Фекла Афанасьевна.
— Если бы приставить ему нос подлиннее да немного обрезать ножницами здоровые уши, то, может, тогда и был бы красив, потому что… он лопоухий, — сказала Мелася немного со злостью. — Я бы сроду за него замуж не пошла.
— Диво да и только! — промолвила Фекла Афанасьевна и едва удержала вздох, потому что Меласе уже стукнуло двадцать семь лет, а она все еще девовала и не нашла себе даже лопоухого жениха.
— А вот, уже возвращаясь домой, встретила на Крещатике мадам Позаторицкую, жену нашего доктора. Какое чудесное осеннее бархатное пальто привезла ей из Вены одна приятельница! Сизо-сизо-серое, длинное аж до земли и кругом обшитое белыми страусовыми перьями за шеей и по полам до самого низа, — рассказывала Люба и маленькими ручками обвела себя за воротником и до самого низа.
— Как красиво! — сказала Таиса Андреевна.
— Ой! Не очень! — отозвалась Фекла Гуковичева.
— И правда не очень красиво, а больше того даже плохо, — сказала Мелася. — Это что-то похоже на епитрахиль или на диаконский орарь. Если бы еще дать ей в руки кропило и кадило, то из Позаторицкой вышел бы протопоп, готовый сейчас запеть аллилуйя. Я сроду-веку не надела бы такого пальто с епитрахилью…
Богобоязненная Таиса Андреевна была обижена Меласиной легкомысленностью, неуважением к епитрахилям и орарям и нахмурилась.
Мелася опомнилась и прикусила язык. Она и забыла, что хозяйка да и ее мама очень богобоязненны и даже немного клерикалки. Сама Мелася была материалистка, совсем не расположенная ни к церкви, ни к батюшкам.
— Любка! А скажи, пожалуйста, какая теперь мода на осенние шляпы? А покажи-ка нам модный журнал! — сказала Мелася.
Люба побежала в кабинет и вынесла оттуда три последних номера модного парижского журнала. Все четыре дамы схватили номера и бросились к ним, как пчелы к меду. Они рассматривали рисунки и всякие образцы платьев и, очевидно, играли этим, как дети куклами. Награвшись досыта, гости снова расспрашивали о своих киевских знакомых, перебирали их всех языками до последнего человека. И нехорошо икалось в то время некоторым их знакомым в Киеве.
— Знаете ли вы, что старая Борковская едва уже владеет руками и языком? Наверное, скоро умрет, — сказала Люба.
— Какая ты, Люба, добрая! И больными интересуешься, — сказала Фекла Афанасьевна.
— О, моя Люба, Господи, какая добрая! — отозвалась мать. — Она знает, кто только хворает из наших соседок, — сказала Таиса Андреевна.
— Ходит навещать их или, может, и сидит возле больных? — спросила Мелася. — Я бы сроду не сидела возле больных… Если бы мне захотелось благотворить, я нашла бы для себя другой способ благодеяния, только не этот.
— Нет! — отозвалась Таиса Андреевна. — Люба очень боится больных, но по телефону каждый день расспрашивает, как чувствуют себя больные: стало ли им лучше или хуже.
Люба и правда была чувствительная и добрая, но сочувствие к больным у нее было только на языке. Правда, она расспрашивала о больных знакомых, знала, кому стало лучше, кому хуже, кто на что жалуется, но только для того, чтобы обо всем этом болтать по гостиным, как о городских новинках.
Люба поднялась с кресла и быстренько пошла в кабинет. Вскоре она вынесла два хорошеньких веера с золотыми кисточками у ручек.
— Смотри, Мелася, какие теперь носят чудесные веерки! Это мне вчера принес Елпидифор, возвращаясь со службы.
Люба развернула один веерок. Мелася — второй. Веерки были похожи на распущенные павлиньи хвосты с сизо-зелеными глазками вокруг, а середина вся была сплошь устлана в одном — чудесными фиалками, а в другом — цветочками жасмина.
— Ой какие чудесные жасмины и фиалки! Будто аж пахнут! — тараторила Мелася и зачем-то приложила жасмины к носу, будто смотрела на них как на живые цветы.
— Купил тебе Елпидифор, потому что любит тебя, — промолвила Фекла Гуковичева.
— Любит ее так, что почти каждый день совсем уже тратится. Как возвращается со службы, так непременно заскочит в магазин и принесет Любе какой-нибудь подарок: то какие-то удивительные духи, то статуэтку, то фаянсовые цветы, — сказала Таиса Андреевна и показала маленькой ручкой на карниз камина и на тоненькую, красивую и высокую этажерочку возле камина.
Камин по карнизу кругом был словно облеплен статуэтками из гипса, фаянса и бронзы. Там выпятились три белые грации возле блестящего фавна со свирелью, а дальше прыгал, словно брыкался раком, рогатый сатир, подыгрывая на дудке из камыша; а возле него нимфа вылезла из воды, будто после купания в ванне; за ней боролись и возились два борца, бесстыдно растянув длиннющие ноги. По обе стороны камина на углах стояли две полуобнаженные вакханки, подняв вверх руки и выгибаясь в танцах.
— Смотрите! Вот он ее так любит! Так любит, так любит, что ой-ой-ой! — сказала Таиса Андреевна и не смогла высказать свою мысль и развить ее, потому что была туговата на соображение и совсем небогата мыслями, как и ее доня Люба. — Так… так уж ей Бог дал, — закончила она свою некрасноречивую речь.
При этих маминых словах Люба крутанула головой, кокетливо загордилась и прижмурила глаза, будто она наяву видела перед собой Елпидифора и заигрывала с ним. В этом была вся ее сила и словно назначение самой ее жизни на свете.
— Елпидифор Петрович уже развелся со своей женой или это дело еще до сих пор тянется? — неожиданно спросила Фекла Афанасьевна.
— Нет, еще не развелся, и ему по этой причине нельзя венчаться с Любкой. Когда он полюбил мою Любку, то советовал ей развестись с мужем, а сам обещал развестись со своей женой и сразу хотел обвенчаться с Любой. Но его жена осталась жить в Петербурге и будто уперлась не давать ему развода. Она, как говорят, недурна и молода. Не хочет брать на себя вину, потому что, наверное, и сама готова выйти замуж и, видимо, хочет, чтобы Елпидифор взял вину на себя, — сказала грустным голосом Таиса Андреевна.
— Вот так штука! Придется Любке жить с ним невенчанной, — сказала Гуковичева.
— А конечно! Пусть поживут, раз полюбили друг друга. Лишь бы она была счастлива. А мне все равно. Вот так, как видите! Нет и не было мне счастья на веку… Не везет мне да и только! Недоля моя! Наверное, так мне Бог дал, — сказала Таиса Андреевна с печалью в голосе.
— Что не посчастливилось вам, то это правда, — грустно отозвалась Фекла Афанасьевна и склонила голову.
— Жила я со своим мужем в достатке. Средства у нас были большие. Мы даже излишества себе позволяли. Я держала дорогого повара. У нас на обед было по четыре блюда каждый день. Были у меня свои кони, свой экипаж. Ходила в шелках и бархате, наряжала свою Ганю и Любу, как наряжают детей у аристократов. Я жила как у Бога за дверями. Покойная мама и экономка за всем смотрели. Я ни о чем не заботилась и не хлопотала, только гостей принимала. Но мой муж разлюбил меня, начал греметь, что я трачу деньги, а потом распился, поссорился со мной, сошелся с этой… да потом со временем совсем распустился. Терпела я, терпела, пока терпение не лопнуло. Пришлось мне его покинуть, а он совсем опустился да и умер. Недоля моя да и только! Еще хорошо, что в добрый час, заранее, я купила деревянную халупку. По крайней мере, было у меня пристанище.
— Не надо бы было продавать тот домик и теперь, — отозвалась Фекла Афанасьевна практическим тоном.
Но Таиса Андреевна словно не слышала ее и тянула дальше свои жалобы на свою недолю.
— Еще мое счастье, что Любку полюбил орловский помещик Межов и женился на ней! Жили мы в его селе.