Он угостил гостей. Гости выпили по кубку вина и стали немного смелее и разговорчивее. Для обычая и князь Иеремия пригубил чарку и стал благосклоннее поглядывать на пышно одетых гостей. Разговор пошел свободнее. Самийло Лащ, опрокинув три пугаря вкусного вина, разговорился и вправду помогал своим вертким языком вести беседу, которая каждую минуту рвалась, словно гнилая нитка.
— Как хотите, ваша милость, а без вас, князь, мы не начнем битвы с казаками. Ваша рука, ваш ум, ваш смелый нрав нужны нам теперь, как манна небесная была нужна израильтянам в пустыне, — начал разговор Тышкевич.
Князь Иеремия немного подобрел. Тышкевич словно погладил его по шерсти.
— Только жаль, князь, что горилки не пьешь. Если бы ты пил так, как мы вот дудлим, ты бы давно согласился на мир с нами, — брякнул Лащ, сразу став с князем запанибрата. — In vino est pax. Это святая правда: выпей, князь, к нам вот этот целый жбан да не барахтайся и не брыкайся.
Князь Иеремия вспыхнул и бросил сердитыми глазами на Лаща.
— Ваши жовнеры, князь, уже вымуштрованы в битвах с загонами, уже привыкли к борьбе с казаками, а наши еще и пороху не нюхали. В тебе сила, князь, а не в нас. Ты первый рыцарь на всю Польшу. Твои жовнеры не наряжаются в дорогие одежды, не привыкли к лакомым блюдам, — говорил князь Заславский.
— Твой табор, князь, показался нам таким простым, что князь Доминик аж испугался: думал, что наши проводники, хлопы, завели его в какой-нибудь загон Кривоноса или Вовгуры. С виду твой обоз — чисто хлопский загон: жовнеры в простых жупанах или в свитах, ночуют в соломенных куренях, едят кулеш с салом. Совсем не по-шляхетски! — выпалил, как из ружья, глупый Лащ.
Иеремия вскочил со стульца, словно обожженный, и будто зашкварчал, как шкварка на сковороде.
— На казаков-гайдамак и я гайдамака. Гайдамака-князь не ровня князьям-гетманам польского войска.
Иеремия откинул полотнище занавеса во вторую половину шатра, вскочил туда, опустил занавес и спрятался там.
Все паны встали и вытаращили глаза. Лащ кинул ложку в кулеш и с удивлением уставился глазами на занавес. Занавес еще качался, но за ним не слышно было даже дыхания.
Магнаты постояли, посмотрели друг на друга и молча вышли из шатра.
— Ну и ляпнул же ты, Лащ, словно обухом по голове! — сказал князь Доминик.
— Вот уж "do sto diabłów!" Уже было заарканил князя за рога, да не довел до Глинянского табора. Не удержал аркана, потому что князь уж слишком норовистый и брыкливый. Разве сам черт заарканит князя Иеремию за рога. Вот если бы он пил горилку! Тогда я посадил бы его в бутылку да и повез в наш табор в Глиняны, как Соломон чертей на вавилонское поле. Но этот князь хитрее самих чертей. Тут нужен премудрый Соломон, чтобы его заарканил и приволок в наш табор в Глиняны, — сказал Лащ.
— Да чтоб нечистый заарканил тебе язык! — выругался Тышкевич и закряхтел от досады, залезая в карету.
Паны сели в кареты и, понурив головы, поехали к Глинянам. Даже кони от большой жары не бежали, а шли трусцой, словно знали, что везут грустных панов.
XIV
Тем временем Адам Кисель, выехав с комиссарами на Украину еще двенадцатого августа, блуждал по всяким городам между казацкими загонами почти целый месяц и не добрался ни до Богданова табора, ни до Киева. Загоны нарочно не пускали Киселя и чинили ему в дороге всякие препятствия, чтобы не допустить его к Богдану. Комиссары поняли, что их только морочат, и вернулись в польский табор с пустыми руками. Паны заметили, что остались в дураках, что Богдан и не думает мириться и только тянет с условиями, потому что каждый день ждет татар.
Предводители сняли табор и двинулись на Волынь навстречу Хмельницкому.
Польский табор шел всеми шляхами к Старому Константинову, словно Батыева орда на Киев. За табором тянулось больше ста тысяч возов с поклажей, нагруженных всяким добром, всякими сокровищами. Потянулись обозами дорогие кареты, запряженные цугом дорогими конями. За обозом челядинцы гнали целое стадо скота, овец и баранов на убой для панского стола. Армия остановилась возле Старого Константинова и расположилась табором над речкой Пилявкой, недалеко от города. Старый Константинов уже был в руках казацкого загона. Но пять тысяч казаков выступили из города и перешли в Богданов табор. Князь Доминик видел разрушенные и сожженные костелы, видел пожарища, но простил мещан, которые впустили в город казаков, и запретил карать их, чтобы не раздражать украинский народ и склонить его к себе.
Польский табор расположился над речкой, по берегам и невысоким холмам, насколько можно было окинуть глазом. Казалось, будто над Пилявкой неожиданно, в один миг, вырос целый огромный чудной город. Низина и холмы словно были забросаны фурами, белыми и цветастыми шатрами. Всюду шевелились жовнеры в цветастых кунтушах, сновали челядинцы. Возле шатров повсюду курились костры: повара готовили панам обеды. Кони ржали. За табором под лесом паслись целые стада скота, свиней и овец, словно у какой-нибудь кочевой орды. Паны от скуки пировали в своих пышных шатрах. Шум, гам, галдеж и крики пьяных, беготня и суета челядинцев, конское ржание напоминали Батыеву орду под Киевом, что за Днепром расположилась табором со своими возами, арбами, верблюдами, табунами коней, стадами скота, женщинами и детьми. Казалось, будто целый народ снялся с места, перекочевал с запада на широкий волынский простор и стал обозом над речкой Пилявкой. Так широко и далеко он раскинулся!
В таборе князя Доминика набралось тридцать шесть тысяч жовнеров. Но со слугами и челядинцами, годными к войне, войска было втрое больше. Над Пилявкой стояло больше ста тысяч польского войска.
Заславский стал со своим табором почти рядом с табором князя Иеремии. Но князь Иеремия и не думал, и не гадал, чтобы Домиников табор поглотил его войско вместе с ним самим. Князь Иеремия был "упрям, как русин", как говорит поговорка, потому что и вправду был русин.
Уже некоторые паны заговорили и начали роптать на князя Доминика, что он не мирится с Иеремией. Старые жовнеры смотрели на князя Иеремию как на первого рыцаря в Польше, хвалили его за простые нравы, за ласковость к простым жовнерам, за панибратство и единение с ними. Некоторые старые шляхтичи-жовнеры еще из Глинян тайком перебрались в Иеремиин табор. Сам Тышкевич вступался за Иеремию и, не согласившись с князем Домиником, перешел со своим полком в Иеремиин табор, а следом за ним перешел и младший Калиновский, и Конецпольский, который был женат на Гризельдиной сестре Варваре.
Тем временем Богдан, услышав, что польское войско уже расположилось табором над Пилявкой, подвинул и свой табор ближе к Старому Константинову и стал обозом возле села Пилявы в одном покинутом пилявецком замке. К его табору сходились разбросанные по Украине и Белой Руси казацкие загоны. Пришел с загоном славный Кривонос из-под Каменца, Колодка из Минщины от Слуцка, и Лысенко со своими вовгуровцами, и Гайчура со степовиками с берегов Роси и Соби, и Небаба с Головацким из Белой Руси от Могилева, и Ганжа с поднестрянами; прибыл и Носач с галицкими беглецами от панов, и Тиша из Польши из-под Варшавы, и Нечай, и Морозенко: все это имена, ставшие славными в народных украинских песнях. От берегов Самары шли к Богдану диковатые лугари и степовики, слетались вольные сыновья вольного Ташлыка, словно вольные степные орлы. Загоны шли со всей Украины к Пилявке мимо самого польского табора, словно степные орлы слетались вместе. Все это были селяне, начавшие казаковать, убежав от польских помещиков-панов; все это были беглецы, что искали воли, спасали свою жизнь и свою свободу в лесах, дебрях, широких лугах и степях. Шли они с мешками и торбами, на плечах несли свою еду. Вокруг Богданова табора словно отовсюду надвигались черные тучи, и их поглощал Богданов табор. И туча все увеличивалась, все росла и словно заслонила полнебосвода к востоку от Пилявки.
Тимош Хмельницкий уже шел с татарами. Богдан ждал его каждый час, потому что татары уже перешли через Днепр и приближались к Пилявцам. Один польский жовнер прискакал в Иеремиин табор и принес Иеремии весть, что уже загоны со всей Украины собираются в Богданов табор, что татары уже приближаются. Иеремия осатанел и так разъярился от такой неприятной для него вести, что стал словно безумный, выхватил саблю из ножен и зарубил жовнера насмерть.
— Татары уже идут к Хмельницкому! Орда наступает! — крикнул Иеремия Тышкевичу. — Орда всполошит наше войско. Пропадет наше дело! У шляхты упадет дух, войско потеряет мужество, жовнеры разлетятся с поля битвы, как вспугнутые куры с насеста. Едь, пан, сейчас к князю Доминику! Я готов идти с ним на мир и соединить свой табор вместе. Но под его ничтожную руку я никогда не склоню своей головы. Едь, пан, и мири нас, потому что погибнет Польша и все мы.
Гладкого, сытого Тышкевича подсадили под мышки на коня, словно бросили в седло большой кус сала, прикрытый бархатным кунтушем. Тышкевич аж застонал и закряхтел и покатил в табор к князю Доминику.
Все паны пристали к князю Доминику, чтобы он как можно скорее помирился с Вишневецким. Заславский согласился. Иеремия и Заславский съехались в урочище Чолганский Камень, соединились, будто помирились и подали друг другу руку в знак согласия. Они постановили биться с казаками разом и одновременно. Заславский пригласил Иеремию приезжать в его табор на военные рады.
Ни князь Доминик, ни Иеремия еще не знали, что начинать, что делать. И вдруг Заславскому привезли письмо от Хмельницкого. Богдан писал, что казаки вовсе не имеют охоты проливать братскую кровь в битве, готовы и сейчас идти на мир, и просил князя Доминика уладить споры и смуту между казаками и поляками, обещая за всех казаков пристать к приговору князя Доминика и покориться его решению.
Князь Доминик созвал значительных панов на военный совет. Пригласили и князя Иеремию с Тышкевичем.
В то время прибыл в табор и Адам Кисель со своими хоругвями, набранными из православных украинских панов-помещиков. В те времена еще не все украинские паны окатоличились и ополячились. У Киселя была мысль помирить шляхту с казаками.
Совет начался в Доминиковом шатре.