Все, все готовы эти живодеры, эти висельники вырвать у меня из рук: и земли, и леса, и золото с серебром, и мои блестящие замыслы, и славу, и честь, все, все, чем грезила моя душа с молодых детских лет. Ой мечты мои, мечты золотые! Неужели вас теперь ветер разнесет по этим бескрайним степям, а мои враги еще и посмеются, поглумятся надо мной?
Корыстолюбивая и славолюбивая Иеремиина душа мучилась, словно он кипел в кипятке в огромном пламени. Гризельде стало несказанно жаль Иеремии, и она начала тихо плакать.
— Вот здесь у меня болит! Вот здесь у меня все переворачивается! — нервно кричал Иеремия и бил себя кулаком по груди так безумно, что сухощавая грудь гудела. — Неужели, Боже мой, пойдет прахом мой труд, мои золотые надежды? Неужели пропадет моя Лубенщина! Неужели она уже пропала навеки? И я теперь вижу только призраки этого дворца, как его отблеск в зеркале, и только вот твоя, Гризельда, тень передо мной…
— И не пропала еще Лубенщина, и не пропадет. Опомнись, мой голубь! Сядь и успокойся. Ты еще сам себе смерть причинишь. Боже мой милостивый! Горе мне, Иеремия, из-за твоего пылкого, неспокойного нрава. Ты мучишь себя, мучишь и меня.
Вечером прибыли старосты из Прилук и из Лохвицы и принесли князю новую неприятную весть: по лесам, по дубравам собираются какие-то гуляки, не то казаки, не то селяне, собираются целыми толпами и кучами, какую-то раду держат между собой, а хлопы отказываются от панщины, где-то ходят, где-то мешкают, пропускают панщинные и сгонные дни, не идут на шарварки, уже не хотят слушаться.
— Мы боимся, что хлопы вот-вот скоро поднимутся. Они уже пронюхали через каких-то бродяг, что казаки призвали татар и будто бы разбили польское войско на Желтых Водах, — говорили старосты.
Иеремия словно почувствовал, что в Лубенщине уже пахнет гарью, и велел готовить кареты и подводы, чтобы снарядить Гризельду в дорогу.
— Беги, Гризельда, скорее в Брагин, а я возьму шесть тысяч войска и поведу к Переяславу, переправлюсь через Днепр и стану на помощь Потоцкому, — сказал Иеремия. — Думаю, в Лубенщине случится беда. Я уже давно заметил, что в Лубнах и вокруг Лубен шатаются какие-то старцы, какие-то очень подозрительные торботрусы-калеки.
Во дворце забегали, засуетились слуги, укладывая на возы всякое княжеское добро. Гризельдины придворные бабы и панны-католички ходили грустные и печальные, как неприкаянные; некоторые плакали и вытирали рукавами слезы. Зашевелились и доминиканцы в своем монастыре, начали собираться в дорогу; зашевелилось все, что было католическое в Лубенщине. Через несколько дней Гризельда выехала с маленьким сыном и с пятнадцатью верными слугами-католиками шляхом на Чернигов и Любеч. За ней двинулись монахи-доминиканцы, двинулись и все католики, наехавшие в Лубенщину. Иеремия отправил стражу с Гризельдиным поездом, выбрав самых надежных жовнеров-поляков из своего придворного войска. Простившись с Иеремией, Гризельда посадила в карету сына и выехала со двора, даже не заплакав: ей не жаль было Лубен, где она не успела наловить много схизматических душ и обратить их в поляков.
Когда Гризельда выезжала из Лубен со своим поездом, лубенцы собрались толпой на улицах и только тайком усмехались.
— Вот теперь Гризельда вывезла из Лубен и свою веру, и свой язык, и своих монахов. Небогато же наловила она рыбки в Суле: не хватит на пропитание даже на дорогу до Любеча, — смеялись мещане и казаки между собой.
Иеремия послал Машкевича в Богуслав к Потоцкому с письмом и спрашивал, куда ему направляться и вести свои шесть тысяч войска на подмогу полякам. Не дождавшись Машкевича, Иеремия сам повел войско к Переяславу, чтобы не медлить и не терять времени. Мог бы — полетел бы за Днепр. Уже он довел войско до Яготина и заночевал там, но на другой день сюда прискакал на коне его давний товарищ по битвам и походам Поляковский и сообщил, что запорожский гетман Богдан Хмельницкий пятнадцатого дня месяца мая разбил польское войско возле Корсуня и взял в плен обоих польных гетманов: Миколая Потоцкого и Калиновского, забрал весь польский обоз со всем добром, а Потоцкого татары повели в Крым, в неволю. Весть была страшная. Иеремия остолбенел: он снова почувствовал, как холод разошелся по телу, а волосы на голове встали дыбом. Он сейчас же двинулся с войском к Переяславу, чтобы переправиться через Днепр и стать на помощь полякам, и разослал своих драгунов в Черкассы, Домонтов, Стайки, Трахтемиров и Ржищев, чтобы они забрали там паромы и стянули их в Переяслав. Но казаки уже заранее позаботились и велели потопить все паромы, чтобы Иеремии не на чем было переправить свое войско. Из Переяслава принесли весть, что Кривонос уже поднял переяславцев, что казаки и мещане уже поднялись на оборону Украины. Иеремии уже нельзя было идти на Переяслав и перебраться с войском за Днепр. Посоветовавшись со своими полковниками, Иеремия решил идти за Днепр другим, безопасным от казаков путем, дальше к северу, через Чернигов на Любеч к Брагину. Войско повернуло на этот шлях и дошло до Березани. Тут его догнали шесть казаков, посланцев от Богдана с письмом. Богдан писал Иеремии льстивое письмо, чтобы тот не держал на него обиды и гнева за то, что казаки разбили польских гетманов, потому что на то была причина. Иеремия прочитал письмо, вспыхнул, разъярился и тотчас велел отсечь посланцам головы.
Теперь Иеремия убедился, что ему нельзя удержаться в Лубнах. Поднималась страшная буря, и он уже хорошо знал, что не выстоит против этой бури в далеком от Польши краю, среди враждебного народа, как только народ поднимется весь до последнего человека.
— Надо выбираться из Лубен совсем, надо вывезти из Лубен поспешно все, что можно вывезти. Я думал, что дело выйдет иначе. Надо спешить, пока здесь пожар не вспыхнул; опоздаем — погибнем здесь, в степях, — сказал Иеремия своим полковникам и велел возвращаться в Лубны.
Поспешно вернулся Иеремия в Лубны. Войско вступило в город под вечер. В Лубнах было тихо, словно люди притаились и даже не дышали. Иеремия въехал в свой двор, вошел в свой дворец. Во дворе было пусто. Дворец стал будто пусткой. Несколько слуг шныряли по двору; по пустым комнатам ходил старый дворецкий с ключами в руках. В покоях было пусто. Персидские ковры, бархатные занавеси не веселили глаз. Покои стояли, словно ободранные врагами; Иеремия оглядел грустными глазами эту пустоту, пошел наверх, осмотрел роскошную залу. Со сводов, со стен будто смотрели на князя амуры и сатиры и словно смеялись полными розовыми устами над его грустью. Иеремия отворил двери и вышел на балкон. Май стоял во всей красе. Садок, дубрава нарядились в роскошные майские зеленые уборы, словно молодая к венцу. Соловьи пели, аж заливались, кукушки куковали в дубраве, птицы щебетали. Дубрава аж гудела от пения, от щебета. В цветниках цвели цветы. Весь край цвел, как рай.
Иеремия долго стоял, оглядывая свое добро, свой рай, и не слышал, как пели соловьи, как щебетали ласточки. Небо будто смеялось, сады и дубрава словно пели песни, а в голове у Иеремии вились думы, грустные и черные, как черный дым над пожаром.
"И все это пойдет прахом! И все это мое добро сметет с земли какая-то сила. Встает другая сила, не та, на которую я возлагал надежду. Неужели эта сила потопчет эти цветы, погубит все это мое добро? Неужели она снесет весь мой труд, как морская бурная волна, снесет, исковеркает и уничтожит, и ни следа, ни признака моего добра не останется? Неужели я ошибся?"
И Иеремия чувствовал где-то глубоко-глубоко в сердце, что все это случится, что его думы могут сбыться, что над его головой уже нависла какая-то страшная волна, рухнет и в одно мгновение зальет и затопит и его, и все его добро, и весь его труд, и его давние мечты и надежды.
Иеремия тяжело вздохнул, в последний раз окинул глазами сады и дубравы, вернулся в свой покой и приказал слугам как можно быстрее укладывать его пожитки, складывать на возы шатры, хватать поспешно оружие, коней и всякое движимое добро. На дворе стояли фуры. Слуги сновали, поспешно выносили и укладывали на фуры всякое ценное добро, словно его торопливо выносили из пожара.
Уже смерклось. Во дворце стало тихо и грустно, словно в гробу. Дворецкий принес князю ужин. Князь сидел грустный, как осенняя туча, и еда ему не шла на ум. Очень поздней порой погас свет в Иеремииных покоях. Иеремия долго не спал. Тяжкая тоска нашла на него, а мысли летали где-то далеко: то следили за Гризельдиным поездом, то носились над Корсунскими горами и скалами, над Росью, где Крутой Балкой текла польская кровь до самой Роси, кровь, пролитая победителями, его заклятыми врагами. Лишь к полуночи Иеремия задремал тревожным чутким сном человека, измученного печалью. И ему все казалось, что он не спит и все слышит, и все знает. Вот он будто видит, что в его спальню кто-то тихо отворяет дверь, кто-то беззвучно входит и становится у порога. Иеремия бросил взгляд на двери и видит, что у порога стоят два мужчины и один парень, которым он недавно велел в Лубнах на майдане отсечь головы. Он видит, что головы у них отрублены, но держатся на шеях и склонились на правые плечи. Из страшных ран сочится кровь и стекает по белым рубахам вниз. Мужчины стоят на своей крови, словно на красных разостланных платках. Головы мертвы, лица бледны, но глаза раскрыты, страшны и люты. Иеремия ничуть не испугался: он видел страшилища еще страшнее и сам их творил. Но теперь он чувствовал, что ему стало неловко, будто эти пришлые люди допрашивали его на суде, склонив набок почти срубленные головы. Вот один из мертвецов раскрывает рот. Блеснули мертвые зубы, язык зашевелился и начал как-то беззвучно бормотать.
— Ты палач! Зачем ты свел нас со света? Кто дал тебе право над нашей жизнью, над нашей волей? Мы не будем больше работать тебе панщину, не будем больше отдавать тебе нашу силу, наше здоровье, чтобы ты нагребал себе в сундуки золото и серебро, пил дорогие вина, ставил высокие дворцы. Ты сделал себе рай на земле, а нас живьем бросил в ад еще при нашей жизни. Не послушаемся тебя, не будем работать панщину на вас, панов!
— Не будете работать панщину? Вы, хлопы, смеете говорить мне такое в глаза! — крикнул Иеремия и вскочил с постели.
Три тени исчезли, словно ушли под землю. Иеремия отворил дверь в светлицу и оглянулся вокруг.