Маринка знала, что я люблю плачинду, и сама сказала мне, что готовила ее для меня. Из Маринки выйдет добрая хозяйка: не будет она сторониться простой работы, не способна она слоняться без дела.
— Так это она купила тебя за плачинду? А я велю слепить для тебя две плачинды да и перекуплю тебя у Маринки, — сказал Демко. — Ой, хитрые вы все бабы, и старые, и молодые.
— Шути как хочешь, а все-таки благослови Зиньку старостов к Маринке слать, — сказала Ольга Лютаиха. — Наш Зинько уже парень в годах, пора его женить.
Зинько упал отцу в ноги и просил у него благословения слать старостов к Маринке.
— Ну, если уж твоя мать хочет взять себе невестку-шляхтянку, то и я уже не стану спорить и заступать тебе дорогу. Твоя мать никогда ни в чем не ошибалась на своем веку. Дай, Боже, чтобы она и теперь не ошиблась. Я тебе не враг. Бог тебя благослови! — сказал старый и перекрестил сына.
Зинько поблагодарил и поцеловал отца в руку, счастливый и веселый. Никогда на своем веку не был он таким веселым, как в тот вечер.
— Но помни, Зинько, что при Маринке нам нельзя будет ничего говорить о гетмане Иване и гетманше-шляхтянке, потому что Маринка и нам не враг, но не враг она и гетманше. Как бы она, часом, не переносила, как сорока на хвосте, в гетманский двор того, что мы будем говорить. Не забывай, Зинько, что я и ты — противники Польши, а гетману и его Олесе только и снится, только и мерещится Польша. Теперь, сын, ешь борщ с грибами — держи язык за зубами! Из-за тебя, сын, и ради тебя я должен быть на свадьбе в доме тех, кого считаю хоть и не врагами, но недоброжелателями Украины. Но... поживем — увидим, куда повернет Выговский старый казацкий воз: то ли соб, то ли цабе.
Погасло небо на западе. Тихая и теплая ночь покрыла землю. Высыпали ясные звезды и замигали, словно живые глаза. Покой воцарился на хуторе. И старая мать, и молодой Зинько чувствовали покой в сердце. Один Демко задумался, очень задумался, сидя на крыльце и сложив старые сухие руки на старой груди. Не то говорили ему ясные звезды, не то шептал ему листьями старый сад, что говорили звезды и что шептал старый сад молодому сыну.
На другой день утром Демко сказал сыну:
— Запрягай, Зинько, коней да езжай в Киев к старой Павловской и спроси у нее, выдаст ли она за тебя свою дочь. Пока она не благословит тебя, нечего и старостов к Маринке слать и время зря терять.
— Ваша правда, отец, — сказал сын, — без матери жаль и хлопотать об этом деле.
И на другой день старый есаул и его жена снарядили сына в дорогу.
Якилина Павловская встретила Зинька очень радостно, благословила ему слать старостов к Маринке и, не теряя времени, села на воз с Зиньком и прибыла в Чигирин. На другой день после приезда домой Зинько поехал со старостами в гетманский двор в Суботов, и Маринка подавала ему и старостам рушники. Через две недели в гетманском дворе в Суботове справляли Маринкину свадьбу. Старый Демко должен был ехать на свадьбу к нелюбимому гетману, сидел на свадьбе надутый и насупленный. Гетман, зная нрав старого казарлюги, часто угощал Демко винами и медами, разговаривал с ним весело, заискивал перед ним, но не развеселил старого есаула и не привлек к себе его сердца. Выговский знал, что старый Богданов товарищ не сочувствует Польше, не сочувствует соединению Украины с Польшей, и догадывался, что Демко из-за этого отворачивается и от него, и от его гетманского двора.
"Ой, станет мне врагом, и, может, лютым врагом этот старый дед! Как бы он не сделал мне потом какой-нибудь пакости!" — думал гетман, подавая Демко чарку за чаркой то старого меда, то вина, чтобы подойти под вкус старого казака, привыкшего к гулянкам и выпивкам при дворе старого гетмана Богдана.
Гетманша, однако, устроила для Маринки не пышную свадьбу. Гостей пригласила немного. Гетманша не велела выставлять на столы много водки, медов и вина. Гости встали из-за столов совершенно трезвыми. У Демко только немного зашумело в голове. Как только на дворе начало смеркаться, есаулиха попросила, чтобы гетманша позволила покрывать молодую. Светилки и свахи вынесли на крышке дежи парчовый очипок и дорогую белую наметку. Маринке завернули голову наметкой. Кони уже стояли запряженные. Пора было перевозить молодую, а от Суботова до Чигирина было неблизко. Молодых посадили на один воз, старые сели на другой. Гости вышли их провожать. Сам гетман угостил на дорогу Демко, его жену и молодых. Гости и хозяин выпили "до колес". Демко и старая Демчиха пригласили гетмана, гетманшу и гостей к себе на обед на другой день. Кони тронулись и полетели со двора, словно кто приставил им крылья. Зинько гнал коней что было силы, будто хотел как можно скорее догнать в дороге свою долю.
На другой день прибыли на хутор к есаулу Выговский, гетманша, Якилина Павловская, брат есаулихи Тимош Носач и еще несколько знатных гостей. Приехала и старая гетманша Ганна Хмельницкая. Знатные гости уже застали в Демковой светлице и на крыльце немало казаков, есауловых родственников и знакомых из давней казацкой старшины, которые уже оставили казакование и отдыхали на старости лет по своим хуторам, левадам и садкам. Демчиха велела накрывать столы у причелка хаты в саду, потому что светлица была невелика и тесна. За длинными столами уселись гости. Демко выкатил из погреба старой водки. Демчиха заставила стол большими бутлями с водкой и старым медом. Демко не жалел водки и медов и часто угощал гостей. Чарка ходила кругом так быстро, словно ее кто подгонял кнутом. Гетман пил мало, и то больше для людского глаза. Гетманша выпила только полкружки меда и сидела молча. Катерина Выговская и здесь говорила и за себя, и за гетманшу. Казачки, Демковы родственницы, сидели молча и только искоса поглядывали на гетманшу. Гетманша все молчала.
— Горда наша гетманша! Не хочет с нами говорить, даже не смотрит на нас, — шептали казачки одна другой. — Горда, потому что шляхтянка; пренебрегает нами, казачками, а гетман добрый и ласковый: говорит со всеми.
Ганну Хмельницкую посадили за столом рядом с гетманшей, но старая гетманша и слова не промолвила к молодой гетманше и все говорила со своими падчерицами, Катериной и Еленой.
С начала обеда все сидели за столом тихо; всем было неловко говорить громко за столом, где сидела гетманша-шляхтянка. Но, выпив по шестой и по седьмой чарке, старые казаки забыли о гетманше и заговорили громко.
Поднялся веселый гомон, пошел разговор веселый и смелый. В конце обеда многие казаки были уже пьяненькие. Старые казаки кружили мед большими кружками. Чарка все чаще ходила вокруг, аж бегала, словно стала навеселе. Гетманше не нравилось это угощение, не нравился тот гомон и крик пьяных казаков. Она была рада, когда обед закончился и некоторые гости встали из-за стола. Музыканты уселись на скамье и сразу ударили метелицу. Молодые казаки и казачки не удержались и пошли в пляс. Земля загудела под казацкими подковками. Каблуки рвали траву целыми кустами. Трава летела вверх, и в одно мгновение вытоптанное место почернело, словно ток, прибитый колотушкой. Старые полковники и казаки сидели за столом и смотрели на танцы. И не у одного из них ноги сами просились в пляс под красными сафьяновыми сапогами. Не один из них вспомнил молодые годы.
— Да и танцуют же горячо, нечего правды скрывать! Вот так танцуют! Вот так работают! Словно в битве бьются с татарами, — промолвил Демко.
Гетманша немного посидела, посмотрела на танцы и попросила есаулиху подавать варенуху в светлицу. Она встала и пошла в светлицу. За гетманшей пошла Якилина Павловская, дочь Богдана Катерина Выговская, Елена Нечаева, есаулиха и еще несколько старых казачек. Остальные гости и гетман остались за столом, чтобы допивать водку и меды. Напившись варенухи, гетманша и гетман попрощались с Демко и Ольгой, попрощались с гостями и выехали со двора. Гости сидели за столами и пили, пока не стемнело на дворе.
Маринкина мать еще три дня пробыла у Демко; еще три дня собирались в Демкову хату родня и близкие товарищи-казаки. Еще три дня гулким отголоском шумела свадьба в Демковой хате, в Демковом саду.
На четвертый день гости разошлись. В Демковом хуторе настала тишина. Маринке все казалось, что она в гостях у есаула на хуторе, что она еще немного погостит и скоро выедет с Зиньком к матери в Киев. На четвертый день утром Маринкина мать выехала в Суботов к гетманше. Маринка заплакала, прощаясь с матерью. Только теперь, при прощании с матерью, неожиданно пришло ей на мысль, что она остается со старым есаулом, который не любит шляхты, не любит гетмана и гетманшу. Она забыла на это время и о Зиньке, и о ласковой к ней есаулихе, и в ее мыслях все появлялась большая фигура старого свекра, его неласковое лицо, насупленные густые брови. Ей почему-то показалось, что она остается на хуторе только с одним старым есаулом, и слезы рекой полились из ее глаз.
— Не плачь, дочка! Привыкнешь к новому месту. И я когда-то плакала, когда меня привезли сюда, на хутор, а теперь, слава Богу, привыкла и век свой изжила в этом хуторе, и люблю теперь эту усадьбу, как усадьбу родного отца. Так будет и с тобой. Ой, Господи милостивый! Такая уж наша женская доля. Не там приходится век вековать и умирать, где мы родились и девовали. Ой, Господи наш милосердный! — говорила есаулиха и сама не заметила, как тоже заплакала и только прибавила Маринке жалости.
Старый отец вошел в светлицу и бросил взгляд на Маринку и свою жену.
— А чего это вы разревелись, словно на похоронах? И старая чего-то льет слезы? — сказал есаул. — Не надумала ли ты, старая, меня бросать на старости лет? Ты, Маринка, не очень обращай внимание на свекрушины слезы и вздохи. Твоя свекровь готова каждый час вздыхать и каждый день слезы лить: то за цыплятами, то за утятами, то за теленком, а то и черт знает за чем. Такая уж у нее кислая натура, будто она все носит кислицы за пазухой и все их пробует. А если ты пошла в свою свекровь, то вы вдвоем, Боже сохрани, еще затопите мой хутор своими слезами.
Маринка уловила в будто бы неласковом голосе своего свекра потайную шутку и сразу перестала плакать. Но она все еще боялась своего свекра, сторонилась его, боялась оставаться с ним одной в хате. Старый свекор почему-то напоминал ей большого степного орла, от которого она пряталась под крылья то доброй свекрови, то своего любимого Зинька.